Красная смута.

Красная смута.

Сообщение Александр Волынский 22 июл 2013, 08:51

Булдаков В.П.
Красная смута.
http://you1917-91.narod.ru/buldakov_kr_smut.html.
Реферат

Человеческая память имеет обыкновение подверстывать прошлое к тому или иному масштабному событию. Поэтому важно найти другую - метасобытийную - реальность. Уместно задуматься: обладала ли российская имперская система тем качественным своеобразием, которое постоянно сбивало ее развитие на кризисный ритм?
Понятно, что здесь никак не обойти пресловутой российской соборности. Соборная квазиконструкция покоится на самом неуловимом и ненадежном из всех возможных цивилизационных основ - вере во взаимное co гласие, Своеобразном чувстве взаимного долга, основанном на нравственно-эстетизированном коллективизме. Несомненно, исходные этические императивы соборности вызывают уважение. Но патерналистские основания соборности блокируют дисциплинирование законом. А потому исторически она предстает как набор полуразложившихся реликтов, мешающих России занять достойное место в динамичном мире. В этом смысле соборность - просто эстетизированный анахронизм. Он уходит своими корнями в "моральную" экономику крестьянства, предпочитавшего привычный, навязанный логикой выживания производственно-потребительский баланс рискованной суете производства ради обмена товарами. В любом случае, моральная экономика, поднятая на высоту государственно-имперского существования, превращает державу в вечно догоняющего аутсайдера, послушного только кнуту периодически появляющегося тирана. Одно лишь поддержание достойного места в мире оказывается обычно сопряжено с социально-стрессовыми состояниями.
Особое значение имеет проблема противопоставления крестьянами власти и государственности В свое время В.Г. Короленко (редкий тип правозащитника, а не доктринально сдвинутого интеллигента), подметил, что в сознании крестьян "великий государь" парадоксальным образом выступает "врагом наличного государства", отождествляемого с барами и чиновничеством, более того, монарх как бы "находится с ними в постоянной борьбе" Дабы дойти до высшей власти, привести в действие ее "естественный" механизм, полагали крестьяне, "нужны особые слова". Попросту говоря, традиционалистское сознание рассчитывает на магию слияния с властью, а не на включение в политический процесс. Государство для крестьянина - чисто негативное начало, некое изначальное зло, которое только мешает власти в решении ее "идеальных" задач, реликты подобных представлений о власти можно отыскать и в современных президентских республиках. Для русского крестьянства улучшение старого строя означала не участие во власти, а делегирование к ней ходоков (не парламентский, а соборный тип взаимоотношения с правителем) в видах информирования ее о своих - всегда справедливых - потребностях или непременно непотребном поведении других.
Крестьянин изначально вписан в природу, а не политику, власть и вера для него едва ли не однопорядковые начала, призванные дать добро основам его вневременного, лишенного внутренне осознанного телеологизма существования. Природные и политические явления, вместе с тем, составляют для него ряд "внешних" условий жизнедеятельности, несчастья того и иного характера могут восприниматься однозначно - как божья кара. Крестьянин поэтому одновременно первобытно безгрешен и природно жесток, наивен и хитер - это вечный пасынок насилующей его "самость" цивилизации. На политические пертурбации он реагирует примерно так же как на неожиданную смену погодных условий. Вместе с тем, власть, по его разумению, в любом случае должна вести себя "по божески". Вероятно поэтому крестьянин в России знал лишь две формы социального поведения - смирение и бунт. Последний - ни что иное как взрывоподобная реакция на "неправедное" толкование естественного для крестьянина природно-божески-царского закона. Против властей крестьянин бунтовал не для их устранения (политическая задача), а с демонстративной целью, дабы сообщить о своем почему-то нерасслышанном мнении. По отношению к другим сословиям он мог быть свирепым, злопамятным и непримиримым. Готовность крестьянства переписать все межсоциальные отношения с белого листа - в сущности главный и в широком смысле единственный двигатель революции, в сколь бы скрытом и опосредованном виде он не выступал.
Война, как известно, возникла из противостояния империй разных типов - "индустриально-колониальных" с демократической метрополией (Великобритания, Франция), "традиционных" (Австро-Венгрия, Турция, Россия) и "переходных" (Германия, пытавшаяся использовать инерцию запоздавшего объединительного процесса для прыжка в новейший империализм) Сущностным итогом войны стало не то, что победила Антанта, а то, что проиграли "традиционные" империи, независимо от блоковой принадлежности Россия оказалась в их числе.
Хотя война была основным фактором Революции, можно указать на накопление самых разнородных элементов горючего социального материала. Но воспламениться он мог только при наличии "поджигателя". В свое время Л. Толстой вольно или невольно прибег к совершенно гениальному, своего рода сверхлитературному приему, начав свой роман о войне и мире в России с досужей светской беседы на французском языке. Раздражающий любителей русской изящной российской словесности прием скрывал намек те, кто вел подобную беседу накануне войны с французами, уже были интеллигентами, т.е. людьми, имеющими возможность самоуверенно рассуждать о том, что лежало за сферой их профессионального знания на чужом для страны языке. Именно из такой среды могли появиться и декабристы. В начале XX в. иные, ныне забытые авторы, вообще сводили становление "высокой культуры" России к череде последовательных внешних влияний - немецкого, французского и т. п., не стесняясь предсказывать вторжение еврейской ментальности в эту сферу. Подобные явления рассматривались не как угрозы российской самобытности, а как естественное условие ее культурогенного становления. Но этот процесс мог протекать без революционных потрясений до тех пор, пока интеллигенция говорила не для народа и на непонятном ему языке. Как только это правило оказалось нарушенным, культурогенез приобрел социально взрывоподобные формы.
В системе патерналистской государственности людям независимого ума суждено оказаться не у дел в принципе. Они формируют не элиту, а субкультурный слой повышенной претенциозности. Некогда З.Фрейду довелось пользовать русских эмигрантов-революционеров (похоже, из числа эсеров) в связи с расстройствами психики. При всей мимолетности впечатлений, он в 1909 г. подметил, что увлеченность идеей осчастливить человечество сочетается в них с редкостным отвращением к рутинной каждодневной деятельности . Не приходится удивляться, что система политических партий вспухла в России на дрожжах интеллигентских эмоций, трансформирующихся в концепции, а не практических дел. Партии вырастали из одержимости идеей, а не практического социального интереса. Идею предполагалось непременно навязать любой ценой - прежде всего народу. Ленинская идея слияния социализма с рабочим движением была лишь крещендо общего поветрия насильственного просветительства. На беду, в России слово всегда значило много больше, чем на Западе, что естественно для активного культурогенеза, который в патерналистских системах минует практическую политику. Отсутствие легальной политической традиции привело к тому, что в подсознании среднего интеллигента засел не сакраментальный русский вопрос "Что делать?", а неосознанная холуйская тревога: "А какой диктатор мне больше подойдет?". В свое время авторы сборника "Вехи", бичуя реальные слабости интеллигенции, сказали об этом откровенно, но на редкость не вовремя. Вероятно, Ленин, знавший кружковую среду не понаслышке, как-то зло заметил, что русская интеллигенция - вовсе не "мозг нации", а говно.
Послеоктябрьский большевизм стал как бы мостиком от насилия толпы к насилию государства. Местные большевики часто выступали не как фанатичные доктринеры якобинского типа, но и своего рода юродствующие с непременным компонентом авторитетофобии (часто по отношению к петроградским "интеллигентам") - т. е. бессребреники, к мнению которых толпа всегда прислушивалась особым образом. Большевистскую революцию вообще бессмысленно втискивать в прокрустово ложе принципа "циркуляции элит". Октябрь не выдвинул, не создал и не мог создать никакой новой элиты (последние формируются десятилетиями, если не столетиями), он просто задвинул в угол старую интеллигенцию, предоставив ей "выбор": либо продолжать службу в учреждениях, вмиг ставших "пролетарски-советскими", либо подыхать с голоду. В том-то и "хитрость" большевизма, что он постоянно подманивал к своей власти - как методом расстрельного "кнута", так и с помощью пайкового "пряника". При всей своей "классовой" нетерпимости и склонности к "народоправству", большевики и в этом оказывались этатистами, превратив на время часть старой русской интеллигенции в совбюрократию и служащих (даже Н.А. Бердяеву довелось поработать ради куска хлеба в советском архиве). Именно поэтому они переиграли всех - в конечном счете, и самих себя. Надо заметить, что часть интеллигенции с готовностью приняла предлагаемые "правила игры".
Строго говоря, история большевизма - это вовсе не история большевистской партии, не случайно так часто собиравшейся менять и менявшей свое название, и столь беспощадно расправлявшейся со своими членами. Большевизм легче понять за пределами его формальной активности. Сила большевизма в том, что он постоянно подпитывался извне, причем вовсе не коммунистическими идеалами.
Были ли большевики единственными "виновниками" Октября? Наблюдатели отмечают, что к концу октября "утомленное революцией" население даже почувствовало какое-то удовлетворение от большевистского переворота . На страницах дневника В.И. Вернадского (3, 6, 14 ноября 1917 г.) встречаются такие записи: "Невозможное становится возможным, и развертывается небывалая в истории катастрофа или, может быть, новое мировое явление. И в нем чувствуешь себя бессильной былинкой... В сущности массы за большевиков". "Никто ничего не знает". "...В большевистском движении очень много глубокого, народного, - отмечал он далее. - Очень смутно и тревожно за будущее. Вместе с тем и очень явно чувствую силу русской нации. Очень любопытное будет изменение русской интеллигенции" (184). Как видим, люди проницательные, пытаясь разглядеть будущее, исходили не из партийных программ (сам Вернадский был членом ЦК кадетской партии), а пытались уловить нечто более основательное. А, между тем, в столице распространилось настроение, которое называли "тоска по городовому". Когда в спектакле "Живой труп" в Александрийском театре на сцену выходил актер в полицейской форме, в зале стихийно начиналась овация, "которой не видел и Шаляпин" .
Поразительно, что с большевизмом никто не умел бороться. Стачечная волна служащих - эта типичная фига в кармане - стала быстро выдыхаться. В интеллигентской среде обнаруживались симптомы будущей "смены вех". 27 ноября 1917 г. московский орган Советов депутатов трудовой интеллигенции "Свобода и жизнь" опубликовал "открытое письмо" некоего Л. Резцова, сопроводив его кратким комментарием под названием "Вопль отчаяния". Автор письма заявлял следующее: "Месяца два тому назад я записался в студенческую фракцию партии народной свободы (кадетов. -В.Б.)... Во время октябрьско-ноябрьских событий (кровавых боев в Москве. -В.Б.) я всей душой стоял на стороне белой гвардии... Теперь... я, будучи принципиальным противником большевизма, выписываюсь из партии народной свободы... Россия в тупике, и единственный выход... - в большевизме". В доказательство правильности своей, казавшейся тогда фантастичной, позиции приводилось довольно популярное сравнение с мчащимся под гору лишенным тормозов автомобилем - не надо рвать руль из рук в критических ситуациях. Автор, попросту, демонстрировал - сознательно или бессознательно - смирение перед голой силой. При этом, как водится на Руси, из текущего несчастья выводилась мессианская гордыня: "Может быть, действительно загорится на Западе великая революция и народ русский исполнит свою провиденциальную миссию".
Мессианская надежда рождалась из апокалиптичного восприятия происходившего. Уже после гражданской войны некогда самый прославившийся "веховец" М. Гершензон писал: "Не только прежний русский строй, но и общий европейский строй мысли кажутся мне безбожным, бесчеловечным, бессмысленным, полным злодейства и лжи, что само разрушение я уже считаю прогрессом" (190). Рафинированный интеллектуал признал истину за Бакуниным.
Похоже, что после победы Октября большевики на время ощутили себя не марксистами, а настоящими "магами" мировой истории. Страхи политического одиночества, изумление от того, что им все же удается держаться у власти (209), обернулись экзальтированным ожиданием мировой революции. Распространенным российским словечком "чудо" стал грешить прагматичный Ленин, не говоря уже о непривычном ранее для Троцкого термине "земной рай", употребляемом им в публичных выступлениях. Народ на фоне мировой утопии казался не более, чем глиной, из которой можно лепить все, что угодно. В эпоху агрессии идеи у партии мировой революции на счет темпов строительства земного рая могли быть лишь отдельные колебания, но изменить своей природе и социально-историческому предназначению она не могла. Большевиков не смущало то, что в низах воцарилась дичайшая анархия, лишенная всех сдерживающих начал. Их все более отрывающееся от жизни прожектерство не остановилось на полпути. История продолжает вертеться вокруг идей, утопий, хилиастических упований и психозов, заложниками которых нежданно оказываются самые замшелые "кувшиные рыла" или "канцелярские крысы", не говоря уже о революционерах. О ленинских проектах государства-коммуны писалось уже не раз. Обычно его связывают с феноменом большевистского партийного тоталитаризма На деле эти проекты, особенно идеи "всеобщих кормлений", удивительным образом напоминают соответствующие утопии российских сектантов. Но если сектанты, формируя тотальные социумы, думали прежде всего о создании среди их членов соответствующих психологических зависимостей, то Ленин, вероятно, полагал, что необходимую "спайку" лидерства и коллективизма создаст крупное машинное производство. В то время, как большевистские лидеры были убеждены, что создают самую совершенную в мире "общественно-государственную" систему, наделе, происходила чудовищная архаизация общественной жизни . Деревня погружалась в пучину нового средневековья, выдаваемого за строительство нового общества. Оброк и барщину осуществляла теперь безликая государственность, мобилизовавшая себе на помощь сельских пауперов и прочий малоуважаемый элемент. Удивляться не приходится: любая социально-экстремальная ситуация мобилизует силы выживания, а не развития; это осуществляется за счет того, что активизируются "реликтовые", а не "передовые" силы хозяйственной жизнедеятельности. Ясно, что апостолы коммунистической идеи не замечали или не хотели видеть этого. Менее всего они задумывались и о том, что само по себе усиление роли государства в сферах, традиционно ему не свойственных, неминуемо влечет за собой примитивизацию всей общественной жизни за счет усиления социально-иждивенческих тенденций и появления новых форм паразитарности. Государство, подстегивая общество, воспитанное на началах патернализма, на деле отбрасывало его назад, это, в свою очередь, создавало тягу к усилению репрессивности на всех уровнях
Революция, представляющаяся себе самой как попытка вырваться от "безграничного деспотизма" к безграничной свободе", в действительности оказалась опытом ухода от прежних, обессмыслившихся форм подчинения к направляющему и дисциплинирующему диктату в привычных формах. Периодическое посткризисное "бегство от свободы", характерное для человека вообще, в имперски-патерналистских системах осуществляется через "восстание масс".
Непонимание природы явления порождает суеверия. Они стали накапливаться в массовом сознании сразу после Февральской революции, дав о себе знать прежде всего выплеском антисемитизма, захватившим на сей раз не только социальные низы, но и "космополитичную" часть русской интеллигенции: газеты начали публиковать "наивные" вопросы своих читателей о настоящих фамилиях людей, скрывающихся за партийными псевдонимами. Позднее, чуть более чем через год после Февральской революции, некоторые интеллигенты заявляли: "Я все больше уверяюсь (самостоятельно), что еврейское начало сыграло трагическую роль в судьбах дорогой мне по февралю - русской революции". Аргументация была не особо оригинальной: "Национальный быт еврейского народа- Интернационал", а мы, русские, "с нашей безмерной восприимчивостью подпали этому богу и ставим памятник Карлу Марксу" . В годы "военного коммунизма" даже в глазах людей проницательного ума, высокой культуры и исторического кругозора большевистская Россия представала "ожидовевшей Азией". Активнейшее участие еврейской молодежи в революции - факт несомненный; понятна и природа антисемитских психозов: резкое изменение поведенческого стереотипа, а затем и социального статуса некогда наиболее гонимого слоя автоматически навязало ему имидж "всесильного" и "злокозненного". Несомненно, что к революции активнее всего примыкали этносы и слои, ощущавшие себя в силу тех или иных приобретенных в детстве острых впечатлений наиболее "обойденными" всей старой системой. Это явление является обычным для России, "Не инородцы-революционеры правят русской революцией, а русская революция правит инородцами-революционерами, внешне и внутренне приобщившимися к русскому духу" , - заметил Н.В. Устрялов. Позднее, в 1925 г., в догитлеровский период своей деятельности, нечто сходное высказал Й. Геббельс. "Русская советская система не интернациональна, она носит чисто национальный русский характер, - писал он в статье с характерным названием "Беседы с другом-коммунистом". - Ни один царь не понял душу русского народа, как Ленин. Даже еврей-большевик понял железную необходимость русского национального государства" . Нацисты подошли к опыту смуты с немецкой педантичностью.
Взбесившийся традиционализм, прежде чем признать большевизм "своим", должен был очистить его лик от этнопассионарных довесков. Большевизм, со своей стороны, без еврейской, как и иной инородческой маргинальности, оказался слабоват на роль все сокрушающей неистовой силы. (Известные демонстративно-карательные предложения Ленина навеяны именно осознанием чрезмерной "мягкости" революции в свете задачи, которую ей предстояло решить - перевернуть, а не просто потрясти старый мир.) Неистовствующие "инородцы" вовсе не случайны для русской революции. Но они - лишь кратковременный ее эпизод. Любые маргиналы - всегда "убивающие самоубийцы". Их "классовые" бои за "светлое будущее" не могли не вызвать ответной пещерной этнофобии.
Сталин, вполне не понимавший смысла прошлой борьбы или спускавший ее на обыденный уровень, склонен был решать все проблемы, опираясь на террористический опыт гражданской войны - время своего властного возвышения. Здесь, как и во всем, он действовал, как заурядный эпигон, умеющий, однако, своеобразным "верхним чутьем" выдрессированного революцией животного улавливать общественные настроения и предрассудки. Так или иначе, он понял, что жажда равенства и деспотизм связаны незримыми узами, ибо бывшего раба к свободе непременно кто-то должен вести. Исследователи до сих пор не принимают во внимание эти особенности его примитивной, едва ли не животной, но в данной исторической ситуации вполне функционально действующей психики. Понятно, что социализм стал строиться средневековыми методами. Ничего удивительного: в бездну прошлого люди проваливаются именно тогда, когда нерасчетливо пытаются запрыгнуть в будущее. Критические эпохи выдвигают людей вовсе не по их лучшим качествам и, тем более, не тем из них, которые импонируют интеллигентным обывателям (эгоистично требующим покровительственного отношения к ним самим и подавления тех, кто их чем-то не устраивает), а, напротив, по девиантным личностным параметрам выпадающим из общепринятой нормы.
На деле, СССР не стал ни механическим продолжением "дела Октября", ни простым воспроизведением прежней имперской системы. Строго говоря, это и не восточный деспотизм, опирающийся на этатизацию основных средств производства, ни западный "тоталитаризм", ориентированный на овладение средствами массовой информации. Сталинская система была еще более архаичной в своих психоментальных основаниях, а потому ее, можно представить как наложение на них того и другого, связывая это с традициями деспотизма типа Петра I. Революция была связана с мировой войной, а потому возникшей как ее последствие "красной империи" суждено было до конца своих дней надрываться в непосильной гонке вооружений. Возможно, именно это последнее стало основным долговременным итогом русской революции. При этом тех революционных лидеров, которые вовремя не поняли происхождения и меняющейся природы системы, неуклонно истощаемой допингом революционаризма, рано или поздно ждал сокрушительный провал. Обновленная имперско-патерналистская система, баланс внутри которой зависел от тонкого понимания "гармонии" порыва и смирения, не могла существовать без дисциплинирования "слепцов".
Известно, насколько велико сегодня тяготение к упрощенному "тоталитаристскому" истолкованию советской истории, как заметен соблазн поставить в один ряд бесноватого ефрейтора и вкрадчивого генералиссимуса. Связь гитлеризма и сталинизма несомненна - то и другое причудливо преломившиеся через этнонациональную психологию последствия I мировой войны. Но не более. В основе нацизма лежала социально-параноидальная форма складывания обычного типа нации-государства из некогда неоправданно разрозненных германских земель и несостоявшейся колониальной империи. Сталинизм, напротив, имел куда более глубокие и архаичные имперско-патерналистские, а не этногосударственные корни. При всей своей неприглядности общего умопомрачения, он был воплощением новой волны российского культурогенеза.
Со временем на вершине властной пирамиды главное значение приобрело незримое противостояние начал революционаризма и патернализма. Сталинский период был отмечен как раз двойственностью такого рода; похоже, что вождь к концу жизни окончательно отдал приоритет традиции с ее непременным антисемитизмом. Вся советская система была попросту марксистски раскрашенным "латентным" черносотенством, базовым основанием которого было пресловутое политически ничем, кроме забюрократизированных манифестаций, не атрибутированное единение партии (того же царя) с народом. В этом контексте окружению "вождя" подобало быть "дураками" или тупыми исполнителями (в лучшем случае, толмачами) по должности; нельзя забывать, что сам Сталин вырос из "серой кляксы" в "вождя всех народов" в силу сакральной значимости в глазах масс занимаемого им верховного поста; для поддержания его власти "дураков-бояр" следовало периодически наказывать.
Все отличие "красной смуты" как от Великой Французской революции, так и от смуты XVII в. можно свести к невиданно мощному столкновению модернизаторства и традиционализма, закончившемуся скрытой, парадоксальной по форме и потому непризнаваемой победой архаики. Более того, весь цикл новейшей русской смуты и даже всей последующей советской истории можно описать по схеме возобладания крестьянской психо-ментальности в той среде, которая была ей враждебна по определению - в городе и даже в имперски-коммунистической власти. Такова оказалась "месть слабых и поверженных" российской государственности.
Понимание своеобразия российской революции, особенностей ее развертывания и долговременных последствий упирается в переосмысление феномена российского имперства - уникальной сложноорганизованной этносоциальной и территориально-хозяйственной системы реликтового патерналистского ("большая семья") типа Российская имперская иерархия, в отличие от индустриальных империй недавнего прошлого и потребительских квазиимперий настоящего, закреплялась не на базе формального права, индивидуальной собственности и гражданского законопослушания, а на вере низов в "свою" власть, подобно дирижеру использующую все социальные слои в интересах всеобщей гармонии. Бесполезно рассуждать о "достоинствах" или "недостатках" патерналистской системы, ибо она такой же продукт истории, как любая другая. Но нельзя забывать, что она лишает людей единственного качества, которое делает человека человеком - способности надеяться на свои силы и разум. Изначально сакрализация власти как магической, а не общественно целесообразной величины делала и делает российское ментальное пространство имманентно мифологизирующим.
Советская система оказалась чрезвычайно архаичной по своему психосоциальному наполнению, вопреки прогрессистским формам самопрезентации. Это составляло парадоксальную суть ее исторического существования и таило в себе закономерность ее краха. Внутреннюю основу системы определяла этика выживания под покровом преимущественного производства средств производства. В отношении к внешнему миру она же исходила из императива его чуждости и враждебности, скрадываемого либо оболочкой коммунистического мессианства, либо паллиативом "мирного сосуществования". Вот, собственно, все, что таилось за ложными вывесками "советская власть" и/или "тоталитаризм".
Этатизация православия (Бога) уже сама по себе лишала народ опорных символов за пределами власти. Если в любых других системах социально дезориентированный человек мог обрести опору в вере, то россияне (точнее, православная их часть) были лишены этой возможности. (Здесь в более выгодном положении оказывались представители иных конфессий, ибо на основании своей веры они имели возможность надеяться на спасительность своей государственности.)
Проблема рекреационной способности империи упирается, с одной стороны, в самоидентификационные качества россиянина, с другой - в способность империи к трансформации символообразующих элементов своей культуры. И человек, и империя остаются наедине с мифом. Фактически же эта проблема стала решаться на примитивнейшем уровне. Уничтожив вертикаль производство - изъятие прибавочного продукта, тождественную культурному коду подчинение-власть, крестьяне остались в "плоском" социокультурном пространстве. С одной стороны, психологически это требовало восстановления иерархической осмысленности существования снизу, с другой - оставляло власти свободу в навязывании форм и символов подчинения. Последний момент облегчился тем, что "вечно бабье в русской душе" теперь имело свое мощное социальное подкрепление именно в деревне. Вот тогда-то крестьянская психоментальность, будучи вытряхнута из своего естественного тела (коллективизация), стала беспрепятственно ползти вверх по всем этажам властной пирамиды.
На различных этапах революционного цикла менялась парадигма властвования: сначала развалился патернализм (отец - "непослушные" дети), потом на авансцену вышел его "теневой двойник" (вожак - толпа), а в 20-е годы возобладала ситуация "целитель" (государство) - "пациент" (народ). Самое поразительное, что сработали факторы народного самоисцеления, действие которых было приписано лекарю. И вот тогда последний стал вести себя на манер первобытного колдуна и выплыла примитивнейшая форма властвования "вождь - масса". Она-то и объясняет, почему революционер, не жалевший жизни для свержения старой власти, отдавался на заклание новой, куда более репрессивной государственности. Стержнем русской истории остался феномен растворения человеческой личности в государстве: если людская масса в преодолении ничтожности своего бытия ощущает себя изоморфной империй и ее целям, можно ждать рывка вперед, если масса презирает власть - готовься к смуте.
אור לגויים свет народам
Аватара пользователя
Александр Волынский

 
Сообщений: 9388
Зарегистрирован: 30 мар 2010, 22:06
Откуда: Афула, долина Армагеддона, Израиль

Re: Красная смута.

Сообщение ANKA 25 авг 2013, 12:18

Откровенно скажу, не читала всю эту мутату.
Вот Доренко за пару минут продемонстрировал постведическую, библейскую русскую соборность http://www.youtube.com/watch?v=Bf0mrAPtuHU
Исус призывал евреев уверовать сильно и крепко в их родного еврейского бога (с)
Аватара пользователя
ANKA

 
Сообщений: 375
Зарегистрирован: 08 ноя 2009, 18:23


Вернуться в Традиция и История


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1