Культура Апокалипсиса

раздел посвящен анализу современных реалий и виртуалий с позиций Традиции

Культура Апокалипсиса

Сообщение Максим Борозенец 10 дек 2010, 13:34

А.Г. Дугин
ЛОГОС и КУЛЬТУРА АПОКАЛИПСИСА


Изображение

ВТОРОЙ ФАЗОВЫЙ ПЕРЕХОД

Постмодерн — это та парадигма, к которой в данный момент осуществляется переход от предыдущей парадигмы — Модерна. Переход происходит на наших глазах, поэтому актуальное общество (по крайней мере западное, но также и планетарное, в той мере, в какой на него распространяется западное влияние) есть общество переходное. Переходным в широком смысле является не только российское общество: та социальная матрица, которая в той или иной степени определяет жизнь человечества, сегодня также меняет свою качественную природу.

Этот переход (транзиция) происходит строго от Модерна к Постмодерну. При этом некоторые принципы Модерна уже отброшены, развенчаны, демонтированы, а некоторые еще остаются на месте. Параллельно этому определенные элементы парадигмы Постмодерна уже активно и повсеместно внедрены, а другие остаются в стадии проекта, «на подходе». Эта переходность осложняет корректный социологический анализ Постмодерна, так как наблюдаемая сегодня общая социальная картина представляет собой, как правило, комбинацию из частей уходящего Модерна и приходящего Постмодерна. При этом данный процесс идет не фронтально и равномерно, а варьируется от общества к обществу.


НЕОБХОДИМОСТЬ ЧЕТКОГО ПОНИМАНИЯ СТРУКТУРЫ ТРЕХ ПАРАДИГМ

В любом случае для того, чтобы анализировать с социологической точки зрения содержание общества Постмодерна, то есть для того, чтобы быть компетентным социологом XXI века, абсолютно необходимо оперировать с массивами социологических знаний в отношении всех трех парадигм — Премодерна, Модерна и Постмодерна, знать их ключевые моменты, понимать общую структуру соответствующих обществ, уметь реконструировать главные полюса, страты, статусы и роли каждого типа обществ. Это необходимо по следующим причинам.

1. Фазовый переход к Постмодерну затрагивает самые глубинные основы общества, включая те, которые, казалось бы, давно разъяснены и даже преодолены в Модерне. Смысл постмодернистской философии в том, чтобы доказать недостаточность и обратимость такого «преодоления». Постмодерн утверждает: «Общество Модерна не справилось со своей повесткой дня и не смогло полностью вытравить из себя Премодерн». Чтобы понять этот тезис, центральный для социологической и философской программы Постмодерна, следует заново и самым серьезным образом вдуматься: что же такое Премодерн?

2. Социальные структуры, которые подлежат радикальной трансформации в Постмодерне, закладывались отнюдь не на предыдущей исторической стадии: они представляют собой глубинные социологические, антропологические, психоаналитические и философские константы, которые оставались неизменными на всем протяжении истории и ярче всего проявляются в архаических обществах, исследованных под новым углом зрения структурализмом XX века. Это означает, что Постмодерн оперирует не просто с прошлым и историей, но с вечным и вневременным. Таким образом, давно
забытая тема «мифоса» оказывается не просто актуальной, но центральной, а изучение архаических обществ из периферийной, почти музейной инициативы становится магистральным научным направлением.

3. Переход к Постмодерну предполагает столь же фундаментальные сдвиги в общей структуре общества, сопоставимые с теми, что происходили при переходе от Премодерна к Модерну. Более того, предыдущий фазовый переход имеет решающее значение по своему содержанию и своей модели для исследования того перехода, который осуществляется сейчас. Симметрия между ними (и содержание этой симметрии) центральна для всей парадигмы Постмодерна.

Эти аргументы, к которым можно добавить множество более локальных технических и прикладных соображений, позволяют осознать важнейший закон социологии XXI века: мы способны адекватно осмыслить то общество, в котором пребываем, с социологической точки зрения в том случае, если будем обладать не только набором базовых социологических инструментов, но пониманием всех социальных отличий между парадигмами Премодерна — Модерна — Постмодерна.


ТРАНСФОРМАЦИЯ ОБЪЕКТА СОЦИОЛОГИИ В ПОСТМОДЕРНЕ

Нельзя забывать, что социология возникла в эпоху Модерна, и хотя она в огромной степени ответственна за критику Модерна и подготовку перехода к Постмодерну, она несет на себе многие концептуальные, философские, методологические и семантические следы именно Модерна, которые теряют свое значение и свою адекватность на наших глазах. Переход от социологии к постсоциологии неизбежен, а значит, уровень социологической рефлексии относительно самой социологии, ее принципов, ее оснований, ее аксиоматики сегодня актуален как никогда.

Это вытекает из следующего фундаментального явления. При переходе к Постмодерну меняется сам объект социологии. Конечно, общество меняется всегда и на всех этапах. И каждый раз его корректное исследование требует совершенствования соответствующего инструментария. Но при фазовом переходе меняется нечто более глубокое — меняется регистр дисциплин. Так, все социальные трансформации в парадигме Премодерна были связаны с изменениями внутри религий — их эволюцией, разделением или слиянием, их соотношением или сменой. При переходе к Модерну весь класс социальных процессов, институтов, учений, структур, связанных с религией (а он был не просто широк, но почти тотален), оказывается нерелевантным и смещается на периферию внимания. Как мы знаем, по мнению Огюста Конта, освободившееся место была призвана занять как раз социология как пострелигия.

В Премодерне изучение общества было почти тождественно изучению его религии, которая определяла в социальном контексте преобладающие свойства институтов, процессов, распределение статусов и т. д. В Модерне же религиоведение и социология религий стали весьма скромными направлениями, и лишь структурализм и психоанализ, а также некоторые отцы-основатели социологии (Дюркгейм, Мосс, Вебер, Зомбарт) напомнили нам об их фундаментальном значении — в основном через исследование социальных условий возникновения Модерна (Вебер, Зомбарт) или через изучение архаических обществ (поздний Дюркгейм, Мосс, Хальбвакс, Элиаде, Леви-Стросс). В любом случае, по обе стороны границы Модерна (предыдущего фазового перехода) лежат два совершенно разных типа общества — «традиционное общество» (Премодерн) и «современное общество» (Модерн).

Различия между ними настолько фундаментальны, а основные ценности и принципы настолько противоположны, что можно говорить об их полной антитетичности. Если Премодерн — тезис, то Модерн — антитезис. А соответствующие общества во многих аспектах представляют собой не просто качественно различные, но противоположные объекты исследования. Не случайно Ф. Тённис вообще помещает общество (Gesellschaft) как объект социологии только в эпоху Модерна, тогда как Премодерну, по его учению, соответствует община (Gemeinschaft). Если принять теорию Тенниса, считающегося безусловным классиком социологии, то следовало бы разделить социологию на науку об обществе (Gesellschaft) и Модерне и на науку об общине (Gemeinschaft) и Премодерне («коммунологию»). И хотя такого разделения не произошло и социология в равной мере изучает и традиционные, и современные общества, трансформации объекта исследования на первом фазовом переходе Премодерн — Модерн настолько существенны, что идея разделить их на две дисциплины всерьез обсуждалась на этапе становления науки. В наше время к теме «коммунологии» вновь обратился известный французский социолог Мишель Маффесоли2, речь о котором пойдет ниже.


ПОСТОБЩЕСТВО И ПОСТСОЦИОЛОГИЯ

Нечто подобное происходит и при втором фазовом переходе — от Модерна к Постмодерну. Объект исследования — «общество» — снова необратимо меняется. То, во что превращается общество в Постмодерне, настолько же отлично от того, чем оно было в Модерне, насколько современное общество (Gesellschaft) отлично от традиционного (Gemeinschaft). Поэтому можно предварительно говорить о постобществе как о новом объекте исследования социологии. При этом и сама социология должна меняться, чтобы адаптировать свои методы и подходы к новому объекту. Так возникает перспектива постсоциологии, новой (пост)научной дисциплины, которая изучала бы новый объект.

В любом случае минимальная социологическая адекватность в исследовании процессов, развертывающихся при переходе к Постмодерну, напрямую связана с пониманием глубинной логики смены всех трех парадигм. А это, помимо всего прочего, делает исследование Премодерна со всеми его социологическими составляющими — мифом, архаикой, инициацией, магией, политеизмом, монотеизмом, этносом, дуальностью фратрий, структурами родства, тендерными стратегиями, иерархией и т. д. — необходимым условием профессиональной адекватности социолога, призванного дополнить таксономию объектов этой науки новым звеном — постобществом.


ПОПРАВКИ АРХЕОМОДЕРНА

Вся ситуация осложняется еще и тем, что цепочка Премодерн — Модерн — Постмодерн действительна только применительно к западным обществам — к Европе, США, Канаде, Австралии и т. д. В зоне устойчивого и доминирующего развития западной цивилизации мы можем четко фиксировать переход общества по всем трем парадигмам, при том что утверждение каждой новой парадигмы тяготеет к фундаментальности, необратимости и очищению от остатков предыдущей. Процесс парадигмальных сдвигов для западной цивилизации является эндогенным, то есть двигателем его выступают внутренние факторы.

Для всех остальных обществ последовательное движение по цепочке смены парадигм (включая различные подциклы, которые мы описывали ранее) либо имеет внешний, экзогенный характер (происходит или через колонизацию, или через оборонную модернизацию), либо осуществляется частично (исламский монотеизм, более «современный», нежели политеизм и тем более архаические культы, никогда не пересекал черту Модерна, остановившись перед ней), либо вообще отсутствует (многие этносы Земли до сих пор живут в условиях устойчивых систем «вечного возвращения»). Но поскольку влияние Запада сегодня глобально, то экзогенная модернизация (или аккультурация) распространяется практически на все общества, привнося элементы Модерна даже в самые архаические племена. Это порождает явление археомодерна.


АРХЕЕОМОДЕРН УСЛОЖНЯЕТ СОЦИОЛОГИЧЕСКУЮ КАРТИНУ

Проблема археомодерна в социологии существенно усложняет анализ обществ по линии исторической синтагмы Премодерн — Модерн — Постмодерн, так как добавляет к трем парадигмам множество гибридных вариантов, в которых на базис социологических структур, относящихся к Премодерну, искусственно и неорганично надстроены социальные фасады Модерна. При этом археомодерн специфичен еще и тем, что это сочетание архаического и современного совершенно не рефлектируется на уровне сознания — не осмысляется, не упорядочивается и не порождает обобщающих интерпретационных моделей, что создает феномен общества-свалки (П. Сорокин). Модерн блокирует ритмику архаики, архаика саботирует последовательную структурализацию Модерна.

Исследование обществ археомодерна представляет собой отдельный класс социальных задач, который может быть вынесен в особую отрасль социологии. Никакого нового содержания археомодерн не порождает, так как каждый его элемент можно достаточно легко привести к контексту либо традиционного общества (к Премодерну), либо общества современного (к Модерну). Оригинальными являются только ансамбли диссонансов, бессмыслицы и двусмыслицы, порождаемые тем или иным археомодерном, оговорки, сбои, погрешности и случайные совпадения, которые подчас приобретают статус социальных особенностей и в некоторых случаях становятся конститутивными. Так, неверно понятый социальный институт или технический предмет, заимствованный из Модерна, например парламент или мобильный телефон, могут функционировать в отрыве от контекста (при отсутствии в обществе демократии или сети мобильной связи) как частично переосмысленный применительно к местным реалиям, а частично просто не понятый элемент, выступающий в роли священного предмета малоизвестного назначения — подобно метеориту.


АРХЕОМОДЕРН И ПОСТМОДЕРН: ОБМАНЧИВАЯ ВИДИМОСТЬ СХОДСТВА

Археомодерн становится особенно трудной социологической проблемой при изучении второго фазового перехода — от Модерна к Постмодерну. Дело в том, что некоторые феноменологические свойства Постмодерна — в частности, ироничное обращение Постмодерна к архаике, с тем чтобы указать Модерну на то, от чего он не смог до конца освободиться, — внешне напоминают археомодерн. Но Постмодерн выстраивает свою стратегию сочетания несочетаемого (Премодерна и Модерна) искусственно, продуманно, с тонкой ироничной и критической, провокационной целью (от большого ума), а археомодерн осуществляет сходные операции сам по себе (от глупости).

Археомодерн — это Модерн, который не получился и скорее всего уже не получится. Постмодерн — это Модерн, который получился, но преодолевает самого себя, чтобы получиться еще больше. Отсюда очень тонкая социологическая дис-тинкция: Постмодерн имитирует отдельные стороны археомодерна в рамках своей постструктуралистской программы «просветить Просвещение», археомодерн принимает это за чистую монету и искренне не понимает, чем постмодернистский Запад, игровым образом включающий в себя темы и целые этносы (иммиграция) традиционного общества, в скором времени будет отличаться от археомодернистских обществ остального мира.


СОЦИОЛОГИЯ ГЛОБАЛИЗАЦИИ (ПОСТМОДЕРН И АРХЕОМОДЕРН)

Здесь складывается модель двухуровневой глобализации. Эта глобализация основана на юкстапозиции Постмодерна и археомодерна. Постмодерн воплощен в западном обществе, интегрирующем человечество по своим силовым линиям — по принципу пролиферации логем. Это информационное общество, декодирующее и перекодирующее потоки информации («океан инфем»). Во всем мире есть сегменты элиты, которые более интегрированы в Модерн, нежели все остальное общество, и которые хотя бы частично способны воспринять некоторые тенденции Постмодерна. Они становятся узлами глобализации в ее логичном, рациональном, стратегическом аспекте.

Человечество превращается в однородное поле с симметрично расположенными центрами-порталами, где концентрируются маршрутизаторы инфем. Здесь действуют законы Постмодерна и пребывают те, кто эти законы осознает (либо работающие вахтовым методом люди Запада, либо представители местных элит, освоившие каноны и нормативы постобщества).
Все остальное социальное пространство предоставлено археомодерну, который воспринимает ослабление модернизационного импульса (мучившего архаику в эпоху Модерна) как релаксацию и с радостью толкует глобализацию как «окно возможности» для локализации, то есть для обращения к привычным и необобщенным бытовым конкретным заботам, где архаичное и модернистское сосуществуют в форме сглаженного конфликта, как обжитая и ставшая уютной свалка. Для описания этого двоякого феномена современный социолог Роланд Робертсон1 предложил воспользоваться сленговым термином японского корпоративного бизнеса "глокализация", чтобы описать сцепленность в глобализации между собой двух процессов — укрепления глобальных сетей, действующих по программе Постмодерна (собственно глобализации), и архаизации региональных сообществ, тяготеющих к возврату к локальной культуре (локализация). Так Постмодерн перемешивается с археомодерном в один труднорасчленимый ком, корректная социологическая расшифровка которого требует высокого профессионализма и глубокого понимания механики функционирования каждой парадигмы, взятой в отдельности, а также их гибридных и переходных форм.


ЭТАПЫ ДИУРНА: ОТ ЛОГОСА К ЛОГИСТИКЕ

Проследим теперь судьбу логоса в Постмодерне. Чрезвычайно важно всегда помнить, что логос есть одно из проявлений героического мифа, то есть продукт режима диурна. Причем не единственный и не абсолютный. Логос включает в себя антитетические и плеоназмические стороны героического мифа (гетерогенизирующая гомогенизация) и доводит их до последнего предела. Но при этом оставляет в мифе (в бессознательном) такие аспекты диурна, как прямую бешеную волю к власти, пассионарность и гиперболизацию. Конечно, и эти стороны диурна — родственники логоса — проникают в логос, но не явно, а по инерции хреодического влечения героических мифем друг к другу (то есть не логически).

Выявление логоса из мифоса есть, как мы видели, первый шаг, который устойчивый и сбалансированный этнос делает в сторону Модерна. Но далеко не все общества, строящиеся вокруг логоса, доходят до Модерна, это тоже надо учитывать.

Следующий шаг в сторону Модерна — переход от логоса к логике. На этом этапе логос как кристаллизованный порядок еще дальше отходит от общего комплекса героического мифа и вырабатывает схему, описывающую основные параметры самого себя, — это наука логика и в значительной степени математика, геометрия и т. д. Хотя логика максимально точно, насколько это возможно, отражает структуру логоса, она многое оставляет закадром. Так, в христианстве логос (Слово) является Богом, а Бог, естественно, выше логики — особенно факт его Воплощения, а также многие стороны христианского учения, основанные на высказываниях Христа-Логоса, но при этом содержащие в себе логические парадоксы.

В логике Аристотеля парадоксам места нет. Логика есть свойство такого общества, которое еще более приближено к Модерну. Христианское общество — безусловно общество логоса (точнее, Логоса с большой буквы). Логика активно проникает в христианство вместе с теологическими построениями восточных отцов церкви, и особенно вместе с расцветом схоластического аристотелизма. Но окончательный переход к обществу логики совершается только по мере отхода от христианского теизма — в Возрождении и особенно в эпоху Просвещения (как — мы показали в предыдущих главах). Общество Модерна основано на автономной и обобщенной логике, которая становится основой социального упорядочивания — процессов, отношений, институтов, правовых норм, политики, статусов, экономики и т. д. Развитый Модерн становится все более и более техничным и переносит центр внимания на экономическую сферу. Экономика становится «судьбой» западных обществ. Так, постепенно, по мере становления Модерна, логика превращается в логистику.

Логистика — армейский термин, означающий упорядочивание процессов снабжения войск продуктами питания, амуницией, жильем и т. д. Из области военной стратегии он перешел в современные теории менеджмента, где стал обозначать оптимизацию процесса производства, снижение издержек, повышение эффективности управления денежными и информационными потоками и т.д. Логика применяется к самым разным сферам деятельности — интеллектуальной, политической, научной, социальной и т. д. Логистика — это логика, примененная только к процессу управления материальными ресурсами в сугубо прагматических целях. Логистика намного уже и конкретнее логики, не говоря уже о логосе.

Экономическое общество — и капиталистическое, и социалистическое (в теории) — основано на примате логистики, и спор двух политэкономических систем в XX веке развертывался как раз вокруг того, чьи логистические системы более эффективны, оперативны и конкурентоспособны. Борьба двух лагерей была соревнованием двух логистик — рьшочной и плановбй. Конец этого противостояния и выигрыш рыночной логистики совпал с переходом к Постмодерну.

В логистике концентрация субъекта, составлявшая особенность диурна, рассеивается на множество субъектов — индивидуумов-менеджеров, каждый из которых становится автономной системой, осуществляющей свой экономический цикл в индивидуальном порядке. Менеджер — последнее издание диурна, маленький герой1, бьющийся с хаосом навалившихся на него товаров, трудовых ресурсов, биржевых котировок, финансовых бумаг, отчетов, налогов, которые он должен расставить по местам на складе, заставить работать максимально эффективно, разослать по инстанциям, рассортировать по папкам, передать к исполнению другим менеджерам. Каждый человек в обществе логистики мыслится как менеджер, то есть индивидуальный носитель разума, сведенного к навыкам совершения логистических операций. Гетерогенизирующая гомогенизация как основное свойство диурна сводится здесь к навыкам логистической адекватности, возведенной в норматив. Кто справляется с этим, тот — победитель. Кто не справляется — проигравший, loser.


ОТ ЛОГИСТИКИ К ЛОГЕМЕ

Итак, Постмодерн наступает в среде победившей рыночной логистики с нормативным типом менеджера. На каждом этапе по линии диурн — логос — логика — логистика героический миф утрачивал какие-то стороны, сужал свой мифологический потенциал. Логистика — то состояние, где от изначального диурна остается бесконечно мало, это атом диурна. Постмодерн, тем не менее, представляет собой тенденцию к еще большему дроблению логистического атома. В предыдущем разделе мы ввели это понятие как логему.

Логема в социологическом смысле есть дробление логистической рациональности на еще более мелкие — субиндивидуальные или дивидуальные — составляющие. Объектом упорядочивания для логемы является не близкое внешнее пространство (нуждающиеся в питании войска, интересы и модели оптимизации деятельности корпорации или разбросанные на складе товары), но принадлежащее индивидууму тело, психика и прилегающие к ним вплотную предметы — одежда, продукты питания, косметические средства, а также мельчайшие эмоции, переживания, ощущения.

Логема — это триумфальное умение справляться с самим собой: ходить прямо, подносить платок к носу, а чашку к губам, завязывать шнурки, усмирять желание до крови расчесать ногтями место комариного укуса и т. д. В этом тоже есть отголосок воли к власти и стремления к созданию порядка из хаоса, только на микроуровне. Это все тот же самый несгибаемый диурн, только сведенный к микроскопическому масштабу. Но микроскопичность этого масштаба (пока) не перетекает автоматически в антифразу и эвфемизм ноктюрна. Напротив, микрожелания и микропоползновения гиперболизируются, титанизируются, приобретают планетарный масштаб. Средство от себореи вырывается на огромные рекламные плакаты, затмевающие небо. Это последний всплеск героической паранойи: микроскопическое и ничтожное вырастает до пропорций «далекого» и «великого».

Феномен гламура точно вписывается в это направление. Гламур — это героизация логемы, придание комфорту, гигиене и микрожеланиям статуса социальной и имиджевой гегемонии, жесткой стандартизации тела и его пропорций, тоталитарный норматив образцовой внешности, возведенный в абсолют.

Переход от общества логистики к обществу логемы — наиболее важный и фундаментальный процесс Постмодерна.


НИЧТО И ЕГО СОЦИОЛОГИЯ

Одним из специфических продуктов логоса является ничто. Это логическое представление является развитием диурнического дуализма. Себя диурн отождествляет со «всем», а на обратном конце — как смерть — готовится место для ничто. Когда мы переходим на уровень логоса, ничто становится важнейшим звеном фундаментальной пары есть—нет — как обобщенное нет.

Параллельно этому ничто с необходимостью включается в основу монотеистических теологии, где из ничто создается мир. Логос как тождественный самому себе есть все. То, что ему не тождественно, есть ничто.

В логике двоичность есть—нет становится важнейшим операционным модулем, так как предопределяет структуру функционирования рационального сознания. Ничто приобретает постоянный технический характер.

В логистике ничто приобретает свойство рутинности — означает отсутствие товара, недостаток, потребность в заполнении графы, расход (кредит). Ничто становится банальным. Но по мере дробления субъекта — носителя логоса в рамках развития диурна от Бога до менеджера (хозяйственника) — область ничто постоянно расширяется, перемещаясь с периферии (из-под дна творения) в центр социальной системы, пока наконец не банализируется в финансовом балансе (кредит) или маркетологических исследованиях (товар на складе отсутствует). Чем мельче фигура носителя логоса, тем крупнее зона ничто.

Впервые это обстоятельство было подмечено в философии Ницше, который определил нигилизм как основное свойство современной западной цивилизации. Ницше говорил «Пустыня растет. Горе тем, кто скрывает в себе пустыню»1. Рост «пустыни» — это рост зоны ничто, охватывающей мельчающего индивидуума со всех сторон. Более того, будучи однородным — так как не имеет свойств, — ничто, простертое вокруг индивидуума, сливается с ничто, простертым вокруг другого индивидуума, увеличивая объем «пустыни».

Подробно тему ничто вслед за Ницше развил Хайдегтер, а Жан Поль Сартр, в свою очередь, систематизировал хайдегтеровские интуиции в своем главном труде «Бытие и ничто»2. Рост внимания к ничто является прямым следствием рациональности и логичности западной культуры, которая все более отчетливо рефлектирует основные социологические тенденции в рамках присущей ей дуальной логики. Логос мельчает, ничто укрупняется.

При переходе к Постмодерну, когда диурну предстоит сделать скачок на еще более мелкий уровень, некоторые философы, в частности Жиль Делёз, провозглашают, что «настал момент перехода от ничто воли (болезнь нигилизма) к воле к ничто, от нигилизма незавершенного, болезненного и пассивного к нигилизму активному»1. Здесь очень тонкий момент. Одно дело — рост ничто (и нигилизма) по мере дробления носителя логоса, другое дело — ориентация логоса на ничто, то есть активное и сознательное стремление к своей противоположности. Это явно выходит за рамки диурна и предполагает переключение режима в пользу эвфемизма и, соответственно, ноктюрна.

С точки зрения логоса и даже логики и логистики ничто — это чистое ничто; не условное обозначение иного, но не обозначение ничего. Поэтому рост ничто проходит в пространстве числителя человеческой дроби — там, где находится логос. Ничто — это продукт логоса. Оставаясь в рамках числителя, западное общество имеет своим пределом ничто, с которым носитель рассудка пребывает в постоянном диалоге и взаимодействии. Ничто растет, носитель логоса умаляется. Но в рамках инерции социологической истории ничто есть последний предел логоса, за которым социальная история продолжаться не может. Уткнувшись в ничто, история заканчивается (об этом писал Ф. Фукуяма) и подменяется экономикой (логистикой).

Менеджер и есть законченный активный нигилист. Он не стремится более обобщить социальные, философские или научные данные, выстроить логический порядок. Он довольствуется тем, что выстраивает логистический порядок в пространстве своего окружения, не заботясь о всеобщих социальных закономерностях. Тем самым он фрагментирует социум и оптимистично продвигает ничто. Ничего более нигилистичного, нежели экономика, менеджмент и маркетинг, не существует. Рынок и есть чистая стихия нигилизма, где циркулируют циклы измельченной хозяйственной рациональности, и сама макроэкономика в либеральной теории есть не что иное, как генерализация атомарных микроэкономик, которые конститутивны в своем хаотическом — но логистическом при этом — движении.
Если разум начинает сознательно стремиться к ничто, то он указывает на совершенно иной маршрут, нежели экономист, предлагающий, неосознанно продвигая ничто, сосредоточиться на логистических циклах и успешно хозяйствовать в условиях «конца истории».

Тут мы подходим к самому важному моменту: если для логоса ничто — это ничто, то для мифоса ничто — это не ничто, это нечто, причем многообразное, насыщенное и живое, так как сам миф, загнанный в знаменатель, оказался в позиции ничто для логоса. Ничто логоса — это все мифоса, это полнота бессознательного, за исключением бесконечно малой части героического мифа, который постепенно трансформировался в малый логос завершающегося Модерна. И если представить себе, что логос сможет действительно не просто приблизиться к ничто, но и низринуться в него (как сам Делёз выбросился из окна), то он попадет прямо в миф.

Поэтому в воле к ничто мы можем распознать — вопреки интенциям самого Постмодерна — тайный импульс, идущий из бессознательного. Для разума безумие — это конец, для бессознательного остановка логических процедур сознания или их сбой — это всегда новое начало, новый цикл индивидуации, новый всплеск динамики мифа.

Поэтому мы рассмотрим ничто иначе, нежели представители рациональной философии от софиста Горгия (483 до н. э. — 380 до н. э.) до Сартра и Делёза, увидев в нем те аспекты мифа, которые не включаются в строгую рационализацию, не переносятся в логос. Отсюда следует важный вывод: нигилизм современной западной цивилизации, особенно нарастающий при переходе к Постмодерну, может быть рассмотрен с другой стороны — как консолидация энергий бессознательного, не находящих выхода в числитель легитимными способами и готовящих свое возвращение в тот момент, когда «репрессивные» структуры логоса окончательно ослабнут.


КОМПЕТЕНЦИИ ЛОГЕМЫ

Такой момент наступает вместе с переходом от логистики к логеме, то есть при следующем расщеплении носителя логоса и концентрации внимания на субатомарном уровне. Логема — это вынесенная из контекста повседневность, оторванная не просто от больших социальных циклов, но даже от примитивных и рутинных операций по менеджированию хозяйственных единиц. Менеджер, носитель логистики, еще сохраняет ответственность перед другими — конкурентами, партнерами, корпорацией, финансовыми и административными институтами, налоговой инспекцией, сотрудниками, продавцами, покупателями и т. д. Логема вступает в действие, когда целью становятся упорядочение отдельных импульсов и организация пространства, вплотную примыкающего к телу — снаружи и изнутри. Это забота о комфорте, здоровье, сытости, хорошем настроении и т. д. в отрыве от каких бы то ни было социальных целей, задач и обязательств. К разряду задач, решаемых на уровне логемы, относятся:

• шопинг;
• sight seeing;
• эпиляция;
• нанесение тату;
• выбор одежды;
• пирсинг;
• рефрешинг (выпивание освежающих напитков, кофе или чая);
• SMS-ing (посылка и прием (часто анонимных или сложно атрибутируемых) SMS-сообщений);
• ТВ-контемпляция;
• прием лекарств;
• дансинг;
• уик-эндинг;
• релаксация;
• спортинг;
• вождение автомобиля;
• курение;
• свимминг в бассейне;
• листание глянца;
• отпускные поездки;
• пользование средствами личной гигиены;
• макияж;
• пилинг;
• найт-клаббинг (посещение ночных клубов);
• лиснинг (ношение наушников с играющей музыкальной информацией);
• интернавтика (нажимание пальцами на баннеры и ссылки в сети Интернет);
• заполнение анкет;
• корректный и короткий ответ на несложные вопросы.

Структуры, с которыми оперирует логема, столь миниатюрны, что находятся на последнем уровне логического и грозят постоянно соскользнуть в ничто, то есть в бессознательное, в миф, в ноктюрн. На пересечении логического ультраминимализма, а то и чистого нигилизма, воплощенного в логеме, и осторожно поднимающегося из подполья режима ноктюрна может быть основана социология Постмодерна — систематический анализ того конгломерата носителей гаснущих логем, напоминающих огни святого Эльма или падающие метеориты, который приходит на место растворяющемуся обществу Модерна.


ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЙ СОЦИОЛОГИЯ АЛЬФРЕДА ШЮЦА

Провозвестником такой социологии минимального был известный австрийско-американский социолог Альфред Шюц (1899-1959), основавший феноменологическое направление в социологии1. Шюц был учеником философа Эдмунда Гуссерля (1859-1938), создателя феноменологии. Сущность феноменологического подхода заключается в призыве к абстрагированию от обобщающих дедукционистских концепций, которые выводят малое из большого, частное из общего, и к сосредоточению внимания на малом, конкретном, эмпирически присутствующем. В частности, Гуссерль призывал отталкиваться от конкретного мышления, как мы его встречаем у обычных людей, от «жизненного мира» (Lebenswelt) и только потом осторожно переходить к обобщениям и рационализациям. Этот феноменологический подход привел Мартина Хайдеггера, также ученика Гуссерля, к выявлению центральной для его учения философской категории — Dasein, с помощью которой он построил свою «фундаментальную онтологию». В случае Шюца феноменология привела к социологии повседневной жизни, изучающей микроявления человеческого поведения в окружающем мире, вплотную прилегающем к человеку.

Шюц показал, что поведение ординарного обывателя включает в себя широкий набор явлений, который по умолчанию считается само собой разумеющимся. Этот класс предметов, явлений, событий составляет важнейшие реперные точки в структуре повседневности. Шюц называет их taken for granted — нечто, что предполагается как гарантированное. Жизненный мир состоит из таких моментов. Обыватель настолько глубоко пропитывается taken for granted, что начинает проецировать эти очевидности на весь мир. Это Шюц называет типификацией, то есть процессом постоянного толкования неочевидного как очевидного. Подвергая типификации незнакомого прохожего на улице, обыватель проецирует на него комплекс представлений, которые сформировались у него до встречи и без всякой связи с ней. Он делает выводы на основании одежды, походки, возраста и пола и помещает незнакомца в широкую серию taken for granted, перечеркивая тем самым неизвестность или широкие социальные и философские обобщения. Жизненный мир обычного человека есть непрерывная типификация — всякое новое событие, явление, предмет или сообщение интерпретируются через цепи уже известных, освоенных и понятных вещей — taken for granted.

Другая градация поведения среднего человека состоит из двух типов мотиваций — мотивации цели и мотивации причины. Развивая идеи Вебера о целерациональной деятельности, Шюц считает, что мотивация цели концентрирует волю человека на достижении чего-то конкретного и поэтому ведет к действию. Тогда как мотивация причины лишь подготавливает почву и повышает вероятность осуществления действия, но не влечет его за собой с неизбежностью.

Другой социологически оперативной идеей Шюца является разделение сферы жизни обывателя на четыре горизонта:
• горизонт предшественников;
• горизонт потомков;
• горизонт близких пространственно людей (конспатиалов);
• горизонт людей, живущих в данное время, одновременно с данным индивидуумом (контемпоралов).

В рамках этих горизонтов индивидуум практикует два типа отношений — понимание-интерпретацию и действие-влияние. К предшественникам возможно применить только понимание-интерпретацию, к потомкам — только действие-влияние, а к близким пространственным и временным образом — оба типа отношений.

Социологическая формализация Шюца чрезвычайно важна тем, что она:
• выстроена исходя из минимальной фигуры обывателя и не обращается ни к каким социологическим системам, которые объясняли бы генезис самого этого обывателя, помещали бы его в конкретный социальный контекст и интерпретировали бы заведомо то, что он считает taken for granted, а что не считает и откуда это taken for granted взялось;
• не задается вопросом, каковы узлы типификации в разных обществах и как эта типификация действует;
• не исследует, как устроена структура целей и причин в данном обществе и почему именно так, а не иначе;
• не интересуется тем, как сконфигурированы четыре горизонта, что в них включается и как развертываются интерпретационно-понимающие и активно-влияющие модели отношений.

В полноценном обществе и в классической социологии, особенно структурной, феноменология Шюца оказалась бы пустой и бессодержательной, так как ничего не объясняла бы по существу и только описывала и систематизировала бы на первичном уровне банальные процессы. Но она обнаруживает свое важнейшее методологическое значение в тот момент, когда общество как явление заканчивается, его структуры подвергаются растворению, диссипации и на место его приходят микросущества, в отношении которых вообще не имеет значения, продуктом распада каких конструкций, социальных структур и религиозно-философских ансамблей они являются. У менеджера еще был (пусть остаточный) социологический профиль. У носителя логемы этого профиля нет, и в данном случае феноменологический подход Шюца обнаруживает свою значимость и релевантность. Он описывает обывателя, погруженного в структуру конкретных чувственных (жизненных) форм, как автономную фигуру, на месте пересечения основных «социологических» осей которой можно допустить самые причудливые и экзотические сочетания.

Данная методология, которая была бы неадекватной в обществе с сохранившимся социологическим фундаменталом — как в пространстве Модерна, так и в пространстве Премодерна, — в Постмодерне, напротив, обнаруживает свою релевантность и эвристический потенциал.


ПОВСЕДНЕВНОЕ СТАНОВИТСЯ ЕЩЕ БОЛЕЕ ПОВСЕДНЕВНЫМ

Малый феноменологический масштаб, предложенный Шюцем, в Постмодерне еще больше сокращается. Это видно, в частности, в вопросе исчезновения горизонтов. Первые два горизонта — отношение к предкам и к потомкам — практически исчезают или, по меньшей мере, становятся настолько второстепенными, что на структуру повседневности никак не влияют. Таким образом, у типичной фигуры Постмодерна остаются только два горизонта — конспатиалы и контемпоралы. При этом зона конспатиалов трансформируется в двух направлениях — она сужается ближе к сингулярной телесности (в ущерб социальным институтам, семейным связям после достижения определенной подростковой самостоятельности и т.д.), но распространяется по сетевому признаку — номинальная фигура (далекого) виртуального собеседника в онлайне или получателя SMS-сообщения интегрируется в ближнее пространство, откуда выпадает кровный родственник или соученик.

Так же расширяется и сужается зона контемпоралов. Так как на прошлое и будущее не обращается больше никакого внимания, некоторые значимые для обитателя Постмодерна темы из прошлого (будущего) переносятся в настоящее, голографически помещаются туда. Исторического персонажа, которого играет известный актер, отождествляют с самим актером, то есть плазматически помещают его в контемпоральность. С другой стороны, то из настоящего, что не затрагивает телесной сингулярности непосредственно, игнорируется и не включается в зону внимания, то есть вырезается из настоящего и помещается в «нигде» и «никогда».

Меняется и структура taken for granted, в нее включаются элементы праздника, бонусов, получения удовольствий в полном отрыве от труда, усилий и личных достижений. Это связано с общей тенденцией на расширение гражданских прав и социальных гарантий. При этом к социализации предъявляется все меньше требований. Чтобы стать полноценным гражданином, достаточно уметь считать до двух и говорить с акцентом «здравствуйте». Во многих европейских странах этого хватает для того, чтобы получить гражданство и социальное пособие.

Также меняется баланс между мотивацией цели и мотивацией причины. Измельчение логоса ослабляет волевой импульс, направленный к цели, релятивизирует цель, а значит, действие становится менее вероятным, более виртуальным. Сплошь и рядом интенция (намерение) остается на уровне виртуального пожелания и не достигает уровня деятельной реализации. А пробабилистская «мотивация причины», напротив, становится более значимой, так как «почему» относится и к действию, и к бездействию, и объяснение, почему кто-то сделал что-то (а чаще всего — почему он этого не сделал), становится успокоительным методом для тех все более сложных и болезненных ощущений, которые логема испытывает в отношении действия.

Шюц различает «акцию» (action) и «акт» (aсt), то есть процесс делания и (сделанное) дело. В Постмодерне, несомненно, преобладает акция, то есть делание чего-то, что в любой момент может прекратиться, так и не завершившись, либо перейти в иное состояние и открыться как иное делание, о котором на первом этапе никто (в том числе и сам делающий) не подозревал. Акт трудновыносим для логемы, он требует усилий и влечет за собой необратимость. Делание более приемлемо, но также должно в идеале совершаться легко, празднично и не иметь однозначного конца. Это можно уподобить разрыву разрыванию. Разрыв — необратимое состояние (нить порвали, и все). Разрывание — это процесс натяжения, в котором нить уже тянут, но еще не порвали. Логема — это разрывание нити: нить тянут и тянут, но порвать не решаются.


МИШЕЛЬ МАФФЕСОЛИ: ЗАВОЕВАНИЕ НАСТОЯЩЕГО

Методологию Шюца блестяще применил к исследованию (пост) современного западного общества, стремительно сдвигающегося в Постмодерн, другой социолог, Мишель Маффесоли (1944 г. р.), ученик Жильбера Дюрана, сочетающий в своих исследованиях принципы социологии воображения и феноменологический подход Шюца.

Согласно Маффесоли, общество Постмодерна характеризуется усталостью от нормативных образцов, помещенных в прошлом (в истории) или в будущем (в утопии). Именно поэтому в постмодерне начинается «завоевание настоящего»1. Постмодерн не доверяет масштабу — ни временному, ни социальному, не интересуется тем, что было раньше, и тем, что будет потом. Постмодерн делает акцент на мгновении, на близком и очень близком, на сейчас. Так возникают топосы новой социологии — микрособытие, реализация утопии здесь и сейчас, праздник, локальность. Логемы обывателя помещают сценарии «большого общества» — куда можно отнести как архаические племена, так и технологические цивилизации Модерна — на микроуровень, разыгрывают их в масштабе комнаты или компьютерного экрана. Повседневность становится эпической, грандиозной. Значение банальных событий гипертрофируется, и рутина превращается в праздник. Рациональность становится все более и более локальной, справляющейся с отдельными несложными операциями, но отказывающейся двигаться к обобщениям. То, что люди Постмодерна считают taken for granted, — наличие повсюду Wi-Fi сети, мобильной связи, Mc Do за углом и т. д. — носит характер причудливый и изолированный, фрагментарный.

На фоне этого измельчения логоса в пыль логемы Маффесоли фиксирует подъем мифа и конкретно — мифа о Дионисе2. Это чрезвычайно важное замечание, так как оно показывает, что утрата в Постмодерне хватки большого логоса и критический рост нигилизма возмещаются подъемом бессознательного и конкретно — структур ноктюрна.

Схема социологии Маффесоли такова: логоцентризм Модерна (который он иронично называет Постсредневековьем) и предшествующих ему социальных форм исчерпал себя, и в данный момент происходит новое обращение к мифу. Но это обращение носит, и с этим Маффесоли согласен, патологический характер, так как оно связано с предшествующим полным изгнанием мифа из сферы сознания, что сжимает пружину знаменателя до такой степени, что она спонтанно разгибается. В одном из интервью3 Маффесоли иллюстрирует это указанием на всплеск серийных убийств на Западе, и в первую очередь в США. Он подчеркивает, что серийные убийцы как социальное явление расцветают в обществах, где безопасность и, соответственно, стерилизация агрессии возведены в высшую ценность. Маффесоли приводит в пример нозокомиальные инфекции, то есть те инфекции или, шире, заболевания, которыми человек заражается при помещении в клинику для лечения от совсем других болезней. Современное общество, особенно американское, стремится к полной асептизации в сфере насилия, хочет излечиться от него во всех его проявлениях. Это порождает компенсаторную концентрацию спорадического насилия в отдельных точках — причем в гипертрофированных формах. Современное насилие носит нозокомиальный характер — оно рождается из чрезмерного стремления к его искоренению. Сам процесс лечения становится источником и причиной заболевания.

Так логема, будучи стремлением рационализировать мельчайшие аспекты жизни индивидуума, вызывает к жизни дионисийские всплески ноктюрнического мифа. Можно скзать, что миф приобретает в Постмодерне нозокомиальный характер и прорывается сквозь логемы, которые ему легче обойти, нежели более тотальные и бдительные структуры логистики. Миф прорывается потому, что логема приравняла его к ничто.


ПОСТМОДЕРНИЗМ МОЛОДЕЖНЫХ МАСС н «ОЛБАНСКИЙ ЯЗЫК»

Маффесоли считает, что современное европейское общество пребывает в двух регистрах. На уровне элиты и интеллигенции оно мыслит категориями Модерна, либеральными, а иногда и социал-демократическими нарративами. Для элит общество еще есть, они частично живут в Модерне. Но массы, и особенно молодежные массы, переставшие понимать «большие нарративы», с удовольствием погружаются в дионисийскую стихию социального разложения, дефрагментации, группируясь по маленьким коллективам (компаниям), за пределами которых мир и общество существуют гадательно и вероятностно. Молодежь уже больше не Модерн, она не понимает его дискурса. Молодежь — Постмодерн, она балансирует между ироничной игрой логем и поднимающихся из бессознательного разрозненных ноктюрнических образов и мифем. Отсюда стремление молодежи к искажению языка, к изобретению нового арго, который призван разрушить грамматические нормативы. С позиции логоса это чистые ошибки. Но с точки зрения мифа это попытка воссоздать риторику в ее фундаментальном качестве — как язык параллельной логики, язык мифа.

Интернет и «живой журнал» дают этому множество примеров. Распространенный в российском Интернете «олбанский язык», некоторое время назад чрезвычайно популярный в Live Journal, — яркий пример этого. Выражения «превед», «кросав-чег», «аффтар жжот» и т. д. представляют собой насыщенные смутными, но выразительными мифемами возгласы, находящиеся между логемой (упорядочивающей с помощью таких интернет-похрюкиваний окружающий микромир, поднимающей настроение, утверждающейся в коллективной принадлежности к интернет-сообществу и т. д.) и чистым бессознательным. «Олбанский язык» — это спонтанное открытие мощи катахрезы, являющейся важнейшим тропом ноктюрна.


СЕТИ Н ЛОГЕМЫ

Фиксация на локальностях, особенно заметно проявляющаяся в молодежной среде, позволяет понять устройство сетевого общества, которое является характерным признаком Постмодерна.

Сеть не имеет центра. Она развертывается одновременно от нескольких полюсов, причем эти полюса могут появляться и исчезать, перетекать один в другой, увеличиваться в количестве или сокращаться. Смысл полюса сети — сервера — в том, что он всегда локален, то есть ситуирован в малом пространстве, соразмерном логеме. Полюс организуется вокруг сингулярного тела и его простейших поползновений. Вместе с тем он может образовываться и вокруг отдельно взятой эмоции, настроения, образа. Самые обширные сети развертываются вокруг отдельного выражения: «олбанская» сеть — вокруг «превед, медвед!», движение егао — вокруг деланого подросткового всхлипывания. Более сложные сети — байкеры, брейк-дансеры, скинхеды и т. д. — имеют меньшее распространение именно в силу усложненности своих сетевых протоколов. Чем ближе протокол к логеме, тем больше шансов у сети получить широкий масштаб развертывания.

Когда полюс сети возникает, он начинает обрастать индустрией, эксплуатирующей этот импульс. Так развертываются пересекающиеся сети сопутствующих товаров, услуг, трансляций, производство гаджетов и значков, торговые площадки и центры распространения — вплоть до законопроектов и постановлений правительства. Количество полюсов теоретически неограниченно велико, и любая логема — то есть усилие распадающейся индивидуальности справиться с утекающим сквозь пальцы миром — имеет шанс стать таким полюсом, развернуть вокруг себя сеть или подключиться к уже существующим сетям. Оба эти действия — всплытие полюса и подключение к имеющимся сетям — в перспективе станут одним и тем же жестом: каждый новый пользователь сети одновременно становится и новым порталом, и новым «сервером». Он не только может смотреть реалити-шоу в прямом эфире, но и демонстрировать реалити-шоу со своего места у компьютера, и тогда все пользователи сети смогут увидеть, как он сидит перед экраном и смотрит, как кто-то другой сидит перед экраном и смотрит... И так в периоде. Для разнообразия можно состроить гримасу или хихикнуть. Так созидается новое минималистическое сетевое (пост)общество.


ТЕНЬ ДИОНИСА

Замечание Маффесоли о возвращении мифа через новый молодежный идиотизм (идиотизм с логической стороны) подводит нас к чрезвычайно важному выводу относительно структуры Постмодерна. Со стороны логоса Постмодерн представляет собой нигилизм и критическое размельчение носителя логоса до уровня логем. Но все-таки это есть не что иное, как развертывание программы Модерна в его высшей стадии, а следовательно, продолжение того делания, которое было начато диурническим мифом еще в архаические времена. Большинство философов-постмодернистов отнюдь не стремилось к возвращению мифа или к сворачиванию Модерна как временного недоразумения. Напротив, они хотели «просветить Просвещение» (Хоркхаймер), довершить миссию Модерна, с которой он не справился.

Постмодерн призван не подготовить возвращение мифа, но окончательно освободиться от мифа во всех его вариациях — вплоть до тех, которые остались в логосе, логике и даже логистике. Поэтому официальной программой Постмодерна являются только логема и в крайнем случае ничто; логема, взаимодействующая с ничто. Эта ДИХОТОМИЯ логемы против ничто есть последнее издание диурнического дуализма: сегодня «герой, смотрящий в лицо смерти» выглядит как «юноша, пьющий пиво в подземном переходе» или «дама, загорающая в солярии». Человек Постмодерна — постчеловек — это микрорациональность, окруженная разросшейся пустыней. Уже не человек и смерть, но кусочек человека, отдельный орган и факт отделенности от остального, при том что остальное воспринимается не как «все», куда можно интегрироваться, но как ничто, куда интегрироваться нельзя. Судьба дивидуума в Постмодерне — трагедия протеза, выброшенного на помойку, протеза, на мгновение получившего квант сознания. Спасение в наркотиках, нетрадиционном сексе, скорейшем заражении ВИЧ-инфекцией и шансе «умереть молодым» (например, в автокатастрофе). Перспектив взросления нет, будущего нет («по future» — панк-лозунг 1980-х). Отсюда ювенильная антропология, распространенная теоретически на все возрасты, и отказ от взросления в западном обществе (где все чаще можно встретить дедушек и бабушек, одетых и ведущих себя как подростки)

Такой активный нигилизм есть положительная программа Постмодерна в его логическом измерении. Причем прежде, чем этот идеал будет реализован, предлагается потратить силы на борьбу с пережитками «тоталитаризма» в самом Модерне, мешающими реализации этого «идеала».

Но если признать правоту Маффесоли, то мы увидим всю картину с другой стороны. Ослабление логоса, его измельчание позволяют задавленным и репрессированным мифемам — особенно ноктюрническим, менее заметным и более гибким — постепенно подниматься из бессознательного и проникать в зону числителя под маской «ничто», с одной стороны, и под видом «совсем слабых» логем — с другой. Мифемы ноктюрна предлагают свою помощь локальному дивидууму и в том, чтобы упорядочить окружающий хаос, и в том, чтобы уладить отношения с ничто, которое может быть подвергнуто эвфемизации. При этом деятельность логемы становится экстатической, а ничто — сладким. Это и есть «тень Диониса», о которой говорит Маффесоли1. Мифема ноктюрна незаметно проникает в логему и трансформирует ее в нечто иное. В этом случае Постмодерн становится «возвращением мифа».

Но такая перспектива, особенно с учетом общей негативной бдительности Постмодерна к диурну, подлежащему асептизации, может привести только к мягкому растворению общества в промискуитетном «царстве матерей» (которое искал Фауст Гете), а значит, к погружению общества в бессознательное, в миф, причем в его ноктюрническом режиме. В таком случае это вполне может стать как завершением данного цикла диурна, так и прелюдией к началу следующего. Эти гипотезы рассматривали социологи П. Сорокин, Ж. Дюран, Ш. Лало и другие, считающие, что современное европейское (и глобальное) общество завершает свою очередную стадию (чувственную, дионисийскую, постклассическую и т. д.) и через серию потрясений, кризисов и катастроф на месте нынешнего человечества появится новое — с совершенно иными социальными установками (на «возвращение древних богов» или на новый «идеационный порядок»).


ПОСТМОДЕРН И АРХЕОМОДЕРН В ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Другим важным следствием из анализа Постмодерна в социологии Маффесоли является возможность соотнести между собой принципы собственно Постмодерна (в узком смысле — взгляд со стороны логоса) и археомодерна. В процессе глобализации, как мы показали, глобализирующийся Постмодерн накладывается на локализирующийся археомодерн. Это важное структурное замечание, поскольку оно описывает суть сети. Сеть интегрирует на уровне логем (Постмодерн) локальные полюса (серверы), имеющие природу археомодерна (то есть состоящие из расплывающихся логем, уже насыщенных поднимающимися ноктюрническими мифемами). Глобальная логема (собственно глобализм как проект One World, единого мира с мировым правительством, мировым электронным парламентом и т. д.) интегрирует на уровне слабых связей произвольное количество локальных полулогем-полумифем. Все они обмениваются по горизонтали и по вертикали инфемами, квантами ничего не означающей информации, что создает симуляцию действия и процесса при отсутствии какой бы то ни было поступательности или накопительности (этот путь «вперед» уже заблокирован выросшим до гигантских размеров ничто). Археомодерн совершенно не понимает глобальную логему и не солидарен с ней. Он живет в минимализированном «жизненном мире» Шюца, в пределах все более виртуальной конспатиальности и причудливой контемпоральности. И именно здесь происходит нецензурированный и относительно свободный подъем ноктюрнических мифем. Археомодерн является пунктом просачивания мифа в логос в структуре сетевого общества.

Сама сеть есть последнее издание логоса, но то, что она интегрирует, — это противоречивые и монстрообразные агломераты непереваренного Модерна вперемешку с неустраненными фрагментами мифа. Порталы — как отдельные сетевые инициативы, так и целые страны — это практически всегда археомодерн, то есть полулогемы-полумифемы. Тот факт, что они готовы интегрироваться в глобальную сеть с общим протоколом, свидетельствует об их покорности интегрирующему глобалистскому проекту Постмодерна (со стороны логоса). Но то, что они не собираются идти по пути логоса и модернизации и, напротив, намерены принести в сеть все противоречия и «несходимости» своей незаконченной модернизации в сочетании с уже разрушенной структурой мифа, свидетельствует о перспективе постоянного накопления в сети растущей массы мифологических элементов. И хотя на первом этапе эти элементы заведомо будут гротескными, разрозненными, хаотическими мифемами, по принципу хреода в какой-то момент, при определенной концентрации, они начнут выстраиваться в более упорядоченные мифологические конструкции. Возможно, в какой-то момент ничто примет очертания электронной «Великой Матери», «черной богини Кали», «багряной жены» Апокалипсиса или культовой «золотой бабы».


СОЦИОЛОГИЯ АПОКАЛИПСИСА

Новая книга Мишеля Маффесоли «Апокалипсис» описывает фундаментальные перемены в современном обществе при переходе к парадигме Постмодерна. Маффесоли использует термин «апокалипсис» в изначальном смысле — в переводе с греческого это означает «откровение сокрытого», то есть ясное высказывание о том, что тайно составляет сущность актуальных процессов. Согласно Маффесоли, тайное содержание современного общества состоит в том, что оно отказывается от любого масштабирования трансцендентального императива, то есть не хочет быть ни «небом на земле», ни «адом на земле», но стремится быть «землей на земле», то есть выражать только самого себя через структуру строго имманентных ценностей. С его точки зрения, это и есть сущность дионисийской религии — утверждение экстатического равенства вещи самой себе, но не в логическом и не в риторическом смысле, а через процедуру экстатизации банального, возведения в ранг норматива «культурного идиота» (существование которого отрицает социология Гарфинкеля) и его восприятия мира.

Это означает, что социальная история, на протяжении которой так или иначе (и даже до выведения логоса в числитель дроби человеческой) доминировал диурн, в Постмодерне фундаментально меняет свой регистр и переключается в режим ноктюрна, приглашает человечество вступить в большую ночь.

Апокалипсис, по Маффесоли, это интронизация банального, развертывание материнского имажинэра, опутывающего заведомым согласием любые дихотомии, уравнивающего все неровности, успокаивающего все неврозы и расстройства. Малые группы — урбанистические «племена» — отныне свободно растекаются по гладкому пространству, погружаясь в негу наступающей бессмысленности, коверкая язык и упраздняя социальные институты, лукаво пуская слюни и заставляя учителей принимать это за правильный ответ на экзамене. Снос трансценденции становится похоронами логоса и вместе с тем удостоверенным крахом диурна: его инициатива провалилась, логема несостоятельна, мир погружается в мать, мать восходит над миром. Здесь уместно вспомнить художественные пророчества русского поэта Николая Клюева в «Песне о Великой Матери» и в поэме « Мать-суббота».

Апокалипсис Маффесоли — это женский ноктюрнический Апокалипсис, означающий «триумф Диониса», даже не его самого, но его «тени».


АДАМ ПАРФРИ: ЗВЕРИНЫЙ ДОМ

Полюсом исследований явлений Постмодерна в США стал в 80-е годы XX века американский социолог, журналист и издатель Адам Парфри (1957 г. р.), создавший специальное издательство «Feral House», дословно — «Звериный дом», где опубликовал серию книг о постмодернистских явлениях в США, включая самые маргинальные и не упоминаемые широкой прессой. Парфри поставил своей целью каталогизировать все социально атипичное, странное, маргинальное, абсурдное, экстремальное в американском социуме — от социальных сетей цирковых лилипутов до сатанинских культов, от экстравагантных сект до субкультуры сумасшедших криминальных рокеров (таких как G.G. Аllin), от энтузиастов теории заговора до искателей «снежного человека». Первый и наиболее известный сборник своих социологических зарисовок Парфри назвал «Apocalypse culture» («Культура Апокалипсиса») , и это название стало обобщающим концептом для целого спектра исследований: в американских книжных магазинах существуют специальные полки, отводящиеся под рубрику «Культура Апокалипсиса», где располагаются книги, написанные под влиянием Парфри и его направления в социологии Постмодерна. В этом же духе работал и В. Вэйл, издатель американского журнала «RE/Search», в котором публиковались систематизированные обзоры невероятно странной культуры (incredibly strange culture), включавшие невероятно странную музыку (incredibly strange musick), невероятно странное кино (incredibly strange cinema) и т. д.


МАГИСТРАЛЬНОСТЬ МАРГИНАЛЬНОГО

А. Парфри и В. Вэйл, а также их последователи и коллеги составили каталог тех направлений в искусстве, культуре, религии, политике, науке, которые в XX веке не укладывались в рамки «большого стиля», мэйнстрима, и были отвергнуты обществом в силу своей экстравагантности, неадекватности, а подчас и просто халтурности. Классическим примером этого типа является американский кинорежиссер Эд Вуд (1924-1978), признанный самым неудачливым и бездарным кинорежиссером за всю историю кино. А статусом самого глупого и провального кинопроекта XX века, по мнению некоторых критиков, следует наградить B-movie «Озеро зомби», которое начал снимать один бредовый (но культовый) кинорежиссер Джессо Франко (1930 г. р.), а закончил другой, еще более бредовый, — Жан Роллен (1938 г. р.).

С точки зрения Парфри и Вэйла, именно в таких законченных неудачниках, бездарностях, лузерах и чудаках (freaks) следует искать ключ к пониманию культуры Постмодерна, которая складывается на наших глазах. Те авторы, артисты, художники, которые нашли себе место в доминирующем социальном дискурсе, соответствовали внешним стандартам, а поэтому не несли ничего принципиально нового: они были на одном уровне с обществом и отражали его критерии. Маргиналы, неудачники, бездари и самовлюбленные недоумки развертывали в своем забытом, но воскрешенном усилиями Парфри и Вэйла творчестве новую систему координат, выстроенную не от общества в целом, а вопреки ему — стартуя от его минимальной ячейки, от его атома, пытавшегося интегрироваться в доминирующий дискурс, но свернувшего с полдороги или просто не сумевшего этого сделать. Такие фигуры, как Эд Вуд или Рэй Деннис Стеклер (1938 — 2009) (автор одного из самых неудачных в истории кино фильмов с названием «Невероятно странные существа, которые прекратили быть живыми и превратились в примешавшихся к людям зомби» 1964 года выпуска), воплощают в себе образы «культурных идиотов», у которых не хватило ума освоить законы социализации, и они остановились на полпути, направив свою энергию в немыслимо провальные произведения. Но именно эти «культурные идиоты» и их продукция и показывают в должном виде и с должными пропорциями судьбу логемы в Постмодерне — логемы как измельченного логоса, выброшенного на периферию и борющегося (с переменным успехом) с окружающим его стремительно растущим ничто.

Те, кто является маргиналами с точки зрения заканчивающегося Модерна, становятся ключевыми фигурами Постмодерна: их провал становится их успехом, их невнятность — новым критерием ясного послания. Вслед за исследователями маргинального эту линию подхватывают и крупные продюсеры. Так, об Эде Вуде ставится крупнобюджетный фильм Тима Бёртона с Джонни Деппом в главной роли, а поклонник Парфри Крис Картер запускает сериал «Х-files», «Секретные материалы», с развитием самых нелепых конспирологических тем и сюжетов, впервые обозначенных Парфри.


СОЦИОЛОГИЯ ДЬЯВОЛА

Большую роль среди интересов Парфри и Вэйла играют явления современных сатанинских или околосатанинских сект. Эта тема является рекурсивной в различных секторах культуры Постмодерна. Так, метафору «бесовской текстуры» для определения характера постмодернистского текста (в отличие от структурированного дискурса Модерна, имеющего однозначное авторство) вводит Ролан Барт. Сатанизм, к которому апеллируют постмодернисты, как правило, не столько культовый, хотя они и обращаются к «Церкви Сатаны» Энтони Шандора Лавэя (1930-1997) или к парасатанинскому движению «Телема» Алистера Кроули (1875-1947), сколько эпистемологический, гносеологический и социологический.

В христианской религии — особенно в католичестве — фигура сатаны рассматривалась как антипод Христа-Логоса, как противник порядка и целостности, разрушающий единство и моральную выправку человека. В переводе с греческого «дьявол» (diabolos этимологически означает «разделяющий на части», «дробящий», «рассеивающий». Но именно это и происходит с логосом в Постмодерне — он рассыпается, дробится, рассеивается на множество составляющих логем. Перенос внимания на эти логемы и означает, по Барту, переход к «бесовской текстуре». Поэтому изучение сатанизма у американских социологов-постмодернистов имеет метафорическое значение. В конституированных неосатанинских сектах и течениях они видят выражение общего процесса, который в Постмодерне становится не маргинальным, а магистральным: разделение, дробление, рассеивание — эти атрибуты дьявола прилагаемы к постоянно возрастающему числу феноменов апокалиптической культуры.

К этому процессу относится и формальное описание подъема из бессознательного ноктюрнических мифем, которые несут в себе образы и фигуры, противоположные логосу и диурну и при определенном желании могущие быть отнесенными к неосатанизму или к неоведьмовству (течение WICCA, неоведьмовство, также является объектом исследований Адама Парфри).

В данном случае социологический термин «культура Апокалипсиса» приобретает еще одно, на сей раз буквальное, в отличие от использования этого термина Маффесоли, значение. Он описывает общество Постмодерна как общество секулярного сатанизма. «Бог умер», затем «умер человек», но дьявол остался. Он-то и дает о себе знать в новой постчеловеческой социологии.


«КУЛЬТУРНЫЙ ИДИОТ» КАК ПАРАДИГМА

В общем настрое «культуры Апокалипсиса» сатанинские культы и маргинальных артистов, «культурных идиотов» (обывателей, хаотическую молодежь, создателей новых «виртуальных племен» и т.д.), связывает между собой минимализированная социология Шюца. Общество исчезает, а на его месте возникают фрагментарные вспышки, мерцания-развертывания случайных и неструктурированных стратегий с виртуальной и пробабилистской каузальностью и невнятной субъектностью. Распыленные логемы сцепляются с поднимающимися из бессознательного ноктюрническими мифемами и образуют эфемерные экстатические топосы , «места силы» (Маффесоли), блуждающие от интернет-форума к круглосуточному моллу, от бара к кинотеатру с попкорном, от дискотеки к месту перед домашним телевизором.

«Культурный идиот» начинает творить мир вокруг себя, не имея для этого ни диурнического логоса, ни чистого погружения в миф. Это и есть социологический сатанизм Постмодерна: здесь усталый логос все еще пытается удержать в подземелье расчлененный мифос, но уже не может с этим справиться, и на поверхность выходят первые случайные посланцы «подземного мира». Это «машина желаний», о которой говорят Делёз и Гваттари , выпущенная на свободу, конфигурирующая ближнее — тело, эмоции, простейшие типификации — по случайным траекториям ризоматического процесса.


FREAK ОUT SHOW

Интерес к маргинальному заставляет Постмодерн по-новому отнестись к периферийным социальным и человеческим типам. В центре внимания теперь находятся страдающие извращениями, больные, маньяки, а также уроды, калеки, карлики, горбуны, люди с физическими и психическими отклонениями. Выпячивание и подчеркивание порока, знаков вырождения и уродства, обыгрывание этих свойств или их сознательная имитация людьми «нормальными» вылилась в типично постмодернистское явление фрик-культуры — от английского freak, дословно — урод, извращенец. Freak занимает в социуме Премодерна и Модерна позицию на периферии общества, рассматривается как продукт неудачной социализации или инициации (в архаических обществах), зловещий знак сбоя в структуре человеческого и социального. Поэтому в архаических культурах и в народных массах вплоть до XIX века в России бытовали предания и мифы о связи «уродов» с нечистой силой. Рождение в семье калеки или карлика воспринималось как «подмена» — духи (лешие, русалки, упыри и т. д.) украли настоящего младенца и подложили в колыбель своего «демонического детеныша». Множество преданий повествуют о том, как «уроды», достигнув взрослого возраста, возвращаются назад к своим «настоящим» родителям, исчезая бесследно в лесу, на болотах или в речной стремнине. Физическое отклонение или психическое заболевание ставило таких людей в разряд «социологии сатанизма», зачисляло их потенциально в «свиту дьявола». Дьявольские процессии сопровождались поездом фриков, кривляющихся, беснующихся, выпячивающих свои уродства. В дионисийских оргиях принимали участия демоны — корибанты и вакханки, прообразы постмодернистских фриков.

В Постмодерне фигуры фриков, извращенцев, уродов и психопатов перемещаются с периферии в центр культурного внимания, определяют стандарты искусства, моды, стиля. Формально это оправдывается гуманизмом и соблюдением прав меньшинств в рамках общей идеи прав человека. Социологи Постмодерна показывают, что это, в свою очередь, есть поверхностная и ложная рационализация. На самом деле Постмодерн интересуется фриками ло более глубокой причине. Фрик представляет собой фигуру, которая находится на субиндивидуальном уровне: совершить обычную индивидуальную интеграцию, доступную самому рядовому обывателю, для него почти нерешаемая проблема. Фрик есть воплощение взятой отдельно логемы, комбинация узнаваемо человеческих свойств, пока не выстроенных в цельность, сбившихся с пути, отклонившихся от цели, застрявших на полдороге. Это указывает на тот субатомарный социальный уровень, который вполне можно назвать подчеловеческим, недочеловеческим, где главной проблемой существа становится откладываемый и, возможно, никогда не достижимый идеал превращения в обычного среднего обывателя. Минимальная ячейка дезинтегрированного общества — культурный идиот — выступает для фрика тем, чем ранее общество как тотальное явление выступало для самого культурного идиота. Социализация во фрик-культуре снова меняет размерность. Отныне человек (точнее, уже недочеловек, фрик) стремится интегрироваться не в общество, но в полноценного человека, взятого вне социума. А критерии инклюзивности (способности включать в себя) все время расширяются. Поэтому полноценность применяется эвфемистически не только к тому, кто стремится выйти на нулевой уровень из глубокого минуса, но и к самому неполноценному статусу, взятому отдельно. Так, фрик поддерживается не в стремлении стать «не-фриком», но в своем статусе фрика, и этот статус теряет свое пейоративное (уничижительное) свойство, возводится в норму.

Поэтому, говоря о субатомарной социологии Постмодерна, мы можем говорить о фрик-социологии, где в центр внимания стоят уродство, вырождение и перверсия, принятые за норматив.


ФРИКИ В КИНЕМАТОГРАФЕ

Впервые к тематике фриков в кинематографе обратился американский режиссер Тод Браунинг (1880 — 1962), снявший еще в 1932 году знаменитый фильм «Freaks» («Уроды»), где снимались физически и умственно неполноценные актеры. Интерес к этому фильму возродился в 1980-е годы в русле «культуры Апокалипсиса», и старая версия получила широкое хождение в мэйнстрим-культуре.
В духе Браунинга были сняты фильмы постмодернистского режиссера Дэвида Линча (1946 г. р.) — в частности, «Человек-слон» (1980), о человеке, страдающем слоновьей болезнью, и «Голова-ластик» (1977), еще более абсурдная, галлюцинативная лента о недочеловеческом уроде, пытающемся справиться с минимальными жизненными ситуациями. Линч в своем творчестве постоянно обращается к комбинации логем. Персонажи его фильмов представляют собой получеловеческие атомы, заблудившиеся на подступах к индивидуальной целостности — каждый по своим причинам: наркотики, сумасшествие, психические и физические травмы — «Женщина с отрубленной ногой» (1974), криминал — «Синий бархат», проблемы с социализацией, уродство, инцестуальный импакт — Лора Палмер в «Твин Пикс» (1990-1991) и т. д. Один из последних фильмов Линча «Внутренняя империя» (2006) демонстрирует сложную цепочку подчеловеческих лабиринтов, наполненных логемами вперемешку с мифемами. Постепенно различие между людьми и животными стирается, и семейство кроликов на полных основаниях вплывает в сюжет, где номинально еще присутствуют люди — см. также короткометражную ленту «Кролики» (2002).

Тема фриков центральна и в творчестве культового режиссера Квентина Тарантино (1963 г. р.) и таких кинематографистов, как американец Роберт Родригес (1968 г. р.), японцы Такеши Миике (1960 г. р.) и Шинья Цукамото (1960 г. р.) и т. д. В отличие от Линча, который обращает внимание на внутренний мир персонажей и насыщает свои ленты образами ноктюрнических мифем, Тарантино и близкие к нему кинематографисты переполняют картины чрезмерной и подчас ироничной жестокостью. Героями становятся маньяки, гангстеры, представители японской «якудзы», оказывающиеся в центре распадающихся социальных связей и вынужденные организовывать подчеловеческое, субиндивидуальное пространство по микрозаконам неоправданного и бесцельного насилия. Насилие в кинематографии Постмодерна — это фрик-насилие. Оно изображается чрезмерным именно потому, что в логеме оно, напротив, ничтожно и имеет компенсаторный, остаточный, резидуальный, нозоко-миальный характер (Маффесоли). Фрики Тарантино или Миике практикуют так много насилия на экране, потому что в стерилизованном асептизированном обществе его слишком мало. Диурн и его субпродукты (логос, логика и логистика) в Постмодерне подвергаются «чисткам», и сохранившейся после этих чисток логеме — как последнему отголоску воинственного героизма — остается обращать жалкие останки воли и мужества против самой себя (пирсинг, садо-мазо) или помещаться в гротескные и гиперболизированные образы фрик-злодеев большого экрана.

Помимо интеллектуального кино образы маньяков захлестнули и массовую кинопродукцию, ретранслируя те же основные социологические сюжеты — маниакальный фрик или дебил становится героем популярных лент: «Ганнибал» (2001 г. — про похождения маньяка-людоеда доктора Лектера, включая сиквелы), «Форрест Гамп» (1994 г. — про судьбу умственно неполноценного юноши) и т. д.


ФРИКИ И ПРОЛЕТАРСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ БУДУЩЕГО («МНОЖЕСТВА» Л. НЕГРИ И М. ХАРДТА)

Тема фриков, уродов как нормативных персонажей общества Постмодерна философски осмыслена в нашумевшей книге двух левых авторов Майкла Хардта и Антонио Негри «Империя» . Они описывают новые условия Постмодерна и глобализации и дают им имя «империя», понимая под этим создание глобального мирового государства под эгидой США. В «империи» Негри и Хард выделяют два полюса: эксплуататоров (владельцев крупных корпораций, последних носителей власти и логистики) и множества (multitudes), которые создают ценности в ходе новых форм производства — в основном через компьютер, виртуальность и раскрепощение своих желаний и аффектов. Модели эксплуатации в «империи» иные, нежели ранее.

Это общество контроля, а не дисциплинарного насилия. Множествам эксплуататоры предоставляют широкие права на том условии, что те будут формально следовать кодам и протоколам, установленным мировым правительством. «Империя» основана на сетевом признаке, в ней нет явного центра. Эксплуататоры группируются по наличию в них остатков логистики и логем. Множества все более тяготеют к освобождению от каких-либо логических свойств, стремятся высвободить аффект, спонтанную креативность и нецензурированные желания. Вместе с тем машины — компьютеры в первую очередь — выступают здесь двояко (как и в классическом капитализме): они повышают производительность труда и тем самым служат эксплуататорам, но могут стать и инструментом освобождения множеств, так как способны сконцентрировать в себе творческий потенциал и стать отправной точкой революции.

Так открывается возможность бегства людей в машины ИЛИ сращивание с машинами, то есть создание гибридов между людьми и компьютерами, киборгов. С другой стороны, стирается граница между людьми и животными. Так, в серьезном социологическом и философском труде Негри и Хардта мы видим прямые призывы к активному формированию постчеловечества.

«Традиционные нормы внутри- и межгендерных телесных и сексуальных отношений все чаще ставятся под сомнение и видоизменяются. Сами тела преобразуются и приобретают новые качества, создавая новые постчеловеческие тела. Первым условием этого преобразования тел является признание того, что человеческая природа никоим образом не отделена от природы в целом, что не существует строгих и необходимых границ между человеком и животным, человеком и машиной, мужчиной и женщиной и так далее; это признание того, что сама природа является искусственной сферой, открьипой всем новым мутациям, смешениям, гибридизациям. Мы не только сознательно ниспровергаем традиционные границы, одеваясь, к примеру, в рыболовную сеть, но мы к тому же перемещаемся в созидательной, неопределенной зоне au milieu (в среде), в зазоре между этими границами, не обращая на них больше внимания. Сегодняшние процессы приобретения телами новых качеств составляют антропологический исход и представляют собой чрезвычайно важный, но все еще весьма двусмысленный элемент республиканской конфигурации, противостоящей имперской цивилизации»\
Так Негри и Хард описывают фрик-общество будущего, когда к стилям одежды «под рыбу» добавятся люди-рыбы, выведенные в ходе генетических операций. По Негри и Хардту, это будет означать освобождение множеств от диктатуры «империи». Можно выразить это иначе: подъем ноктюрнических мифем и окончательное ниспровержение остаточных логем.

Негри и Хардт уточняют, каким должно быть тело «нового человека» («постчеловека») эпохи глобализации:

«Эксплуатация должна быть исключена из тела материальной рабочей силы, а также из социального знания и аффектов воспроизводства (рождения, любви, из всего спектра родственных и общественных отношений и так далее), которые объединяют стоимость и аффект в единую силу. Создание новых тел — вне эксплуатации — является основополагающим элементом базиса нового способа производства. <...> Мы нуждаемся в изменении собственных тел и себя самих, и, возможно, гораздо более радикальным способом, нежели тот, что воображают себе киберпанки. В нашем сегодняшнем мире теперь уже ставшие привычными эстетические телесные мутации — такие как пирсинг или татуировки, панк-мода, а также различные ее имитации — оказываются первым, ранним признаком этой телесной трансформации, хотя в конечном счете они являются лишь слабым подобием необходимой нам радикальной мутации. Воля быть против на самом деле нуждается в таком теле, которое будет совершенно неподвластно принуждению. Ей нужно тело, не способное привыкнуть к семейной жизни, фабричной дисциплине, правилам традиционной половой жизни и так далее» .

Фигура фрика, телесность урода, вырожденца, калеки в сочетании с генетическими мутациями, сращиванием с машинами и раскрепощением биополитики желаний становится в таких проектах центром новой «постантропологии».


ПОСТМОДЕРН Н АРХЕОМОДЕРН В СОВРЕМЕННОМ КИНО

Культура Постмодерна может быть рассмотрена двояко. С одной стороны, это последняя глава о метаморфозах диурна — о цепочке его трансформаций от героического мифа через логос, логику и логистику к логеме. Это одна линия генеалогии культуры; в этом смысле на постмодернистскую логему в смягченном виде переносится наследие солнечного диурна, социальности и религиозности. Это мы видим в той разновидности современной культуры, которая стремится утвердить и сохранить пусть минимальную, но преемственность именно логической части истории Запада. Американское и европейское кино, литература, живопись по большей части принадлежат к этому направлению, иронизируя над метаморфозами логоса или оплакивая их. Так, фильм «Нефть» («Тhеге will be blood») режиссера Пола Андерсона может рассматриваться как американская версия трагической истории солнечного героя Зигфрида или Геракла, хотя речь идет о грубой и ничтожной судьбе нефтепромышленника Плейнвью, носителя размывающейся логистики. Далее следуют уже герои Линча и Тарантино, представляющие собой логемы.

С другой стороны, археомодернистские общества Азии и других частей света легко имитируют постмодернистический трагизм измельчавшего логоса, но выражают теми же приемами нечто совсем другое — тоску мифоса, репрессированного плохо укоренившимся колониальным логосом. Это кино археомодерна. Яркий пример такого кино — серия фильмов Такеши Миике, которого можно назвать японским Тарантино (Тарантино появляется в качестве актера в фильме Миике «Сукияки Вестерн Джанго»), с той лишь разницей, что Миике представляет зрителям концентрированную боль задушенного модернизацией японского мифа, расчлененного на фрагменты и не способного собраться из отдельных мифем в нечто целое. При этом насилие, которого необычайно много в фильмах Миике, есть насилие мифологического диурна в его архаических формах, но связанного и дискредитированного внешним и чуждым логосом. Ключ к творчеству Миике — в фильме «Люди-птицы в Китае» (1998), где затерянный островок мифа и традиции описывается в самых нежных и искренних красках, выдавая творческую программу Миике — тоску человека общества археомодерна по цельности и свежести мифа, доступ к которому запрещен формальными рамками официального послевоенного социума. Другой японский художник, писатель и кинорежиссер Юкио Мисима (1925-1970), стремясь прорвать эти путы, попытался организовать традиционалистский антиамериканский мятеж в поддержку императора, но мятеж провалился, и Мисима совершил харакири.

Обобщая эти наблюдения, можно предположить, что в глобальном мире именно периферийные общества — общества археомодерна — будут систематическими поставщиками мифем в общее русло культуры, тогда как западная культура будет максимально долго хвататься за расплывающиеся логемы.

Главы из книги "Социология воображения" - М. Академический проект 2010
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Алексей Ильинов 10 дек 2010, 14:34

начинает творить мир вокруг себя, не имея для этого ни диурнического логоса, ни чистого погружения в миф. Это и есть социологический сатанизм Постмодерна: здесь усталый логос все еще пытается удержать в подземелье расчлененный мифос, но уже не может с этим справиться, и на поверхность выходят первые случайные посланцы «подземного мира».


Такое чувство, что Александр Гельевич здесь про себя любимого написал. О, с Гейдаром "Дариком" Джемалем они "по молодости" зажигали зело брутально!

Принято говорить, что монополия на интеллектуальный авангард в 1960-80-е в России принадлежала "Южинской группе" -- сообществу авангардистов и метафизиков, группировавшемуся на Южинском переулке вокруг Головина и Мамлеева. Перипетии южинцев описаны, довольно аккуратно, в романе Мамлеева "Шатуны"; менее эзотерическая версия см. напр. здесь:

...То была, по выражению старого друга Мамлеева, эпоха "интеллектуального шизоидного подполья", единственного и неповторимого в своем роде. Наркотики и алкоголь были для него тем допингом, который быстрее приводит к финишу, называемому "метафизическим концом сущего". Последнее же было главной темой споров и разборок в Южинском. Днями и неделями, словно в горячечном бреду, там бормотали и кричали о черной магии и великих алхимиках Средневековья, о мировой энтропии и близком конце Света, о мистических ритуалах Древнего Египта и современном оккультизме. Там совершались странные ритуалы, на манер сатанинских....

Южинцы изобрели потрясающей гипнотичности систему образов, действительно, полностью монополизировав метафизический дискурс вплоть до середины 1990-х, когда это сообщество само собой дезинтегрировало. Мамлеев заслуженно известен и оброс имитаторами, Джемаль чего-то там делает в политике, а вот стихи Головина практически недоступны (за вычетом их исполнения ужасной группой Ва-Банкъ и Центр). Других южинцев вообще давно не слыхать.
Ганс Зиверс фиксирует южинскую эстетику и ту же метафизическую программу, но доводит ее до запредельного, потустороннего радикализма. Песни его можно сравнить разве что со стихами Александра Штернберга: там, где обычному поэту нужно 20 слов, Зиверсу нужно одно, но это слово убивает наповал. Что, впрочем, неудивительно, поскольку это слово будет, скорее всего, четырехсложное, имя какого-нибудь из дьяволов либо одного из малоизвестных извращений. Персонажи Ганса Зиверса -- масоны, дьяволы, фашисты и лесбиянки; даже будучи существами экстракорпореальными, они до предела зооморфны, а любой их жест преисполнен параноидального, нечеловеческого, значения. По стихам Ганса Зиверса следует изучать зоопсихологию и психологию ангелов, метафизику собачьих свадеб и метафизику фашистов в непременных небесно-голубых кадиллаках; биологию лиловых вшей в фиолетовых пластах мяса. Небо становится ближе, и на небе написано огромными светящимися буквами: КРОВАВЫЙ НАВЕТ.


Источник: http://imperium.lenin.ru/UR-REALIST/Jul ... s-rus.html
"Vielleicht wird das Dritte Reich ein germanisch-slawisches Reich des noch seiner Entdeckung harrenden östlichen Christentums sein" (Erich Müller-Gangloff)
Аватара пользователя
Алексей Ильинов

 
Сообщений: 5353
Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:43

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Максим Борозенец 10 дек 2010, 15:09

Алексей Ильинов писал(а):Такое чувство, что Александр Гельевич здесь про себя любимого написал. О, с Гейдаром "Дариком" Джемалем они "по молодости" зажигали зело брутально!

Нужно отдать Дугину должное - он испытывает свою философию лично, реально проживает ее. Отсюда вся ее эклектичность - это просто философская биография.
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Алексей Ильинов 10 дек 2010, 16:27

В принципе, текст Дугина - это продолжение тем, некогда рассмотренных в «Археомодерне», девятом номере «Элементов», в статье «Слепые флейтисты Азатота» и, конечно же, «Конспирологии». И на сей раз Александр Гельевич снова задаётся вопросом, который явно мучает его — как же, всё-таки, преодолеть то Археомодерн? Ведь избавиться от него, судя по всему, никак не получится. Это ведь наше, родное, «кровно-почвенное». Для того, чтобы преодолеть наш Русский Археомодерн, нужно, видимо, превратить Россию-Евразию в Tabula Rasa? Но только это уже будет не Россия, а нечто иное. Быть может даже богопротивное.
Макс, сегодня просматривал ЖЖ неких «трю-патриотов» и там наткнулся на такую мысль — в Европе, как будто, наблюдаются все признаки ультраправого неофашистского реванша. И даже, по слухам, собираются реанимировать чуть ли не лепеновский «Национальный Фронт». Вероятный реванш сей вызван, кстати, вполне объяснимой причиной — ростом явно левых настроений в европейском обществе. В Лондоне, например, сейчас студенты лихо бунтуют против увеличения стоимости годового обучения в высших учебных заведениях.
Я вот к чему этот пример привёл. Поскольку Археомодерн есть нечто неистребимое (как можно истребить само Архе, которое явно неупорядоченно?), то явно придётся его «потоки» куда-то направлять — вправо или же влево. Если искусно направить влево, то вполне возможен, условно говоря, «прогрессорско-археофутуристический» вариант. Благо, и предпосылки оного кое-где уже есть. И проекты, нет-нет, да и появляются. Если же вправо, то, увы, неизбежно наступим на грабли откровенно фашистской диктатуры. В последнем случае «звери» очень даже могут вырваться из «звериного дома» и натворить бед. И есть все предпосылки для воплощения именно этого варианта, ибо реальный Русский Апокалипсис достиг своего пика - viewtopic.php?f=84&t=1189
"Vielleicht wird das Dritte Reich ein germanisch-slawisches Reich des noch seiner Entdeckung harrenden östlichen Christentums sein" (Erich Müller-Gangloff)
Аватара пользователя
Алексей Ильинов

 
Сообщений: 5353
Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:43

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Олег Гуцуляк 10 дек 2010, 16:41

Ф. Тённис вообще помещает общество (Gesellschaft) как объект социологии только в эпоху Модерна, тогда как Премодерну, по его учению, соответствует община (Gemeinschaft). Если принять теорию Тенниса, считающегося безусловным классиком социологии, то следовало бы разделить социологию на науку об обществе (Gesellschaft) и Модерне и на науку об общине (Gemeinschaft) и Премодерне («коммунологию»).

На место осознания себя как народа (Gemeinschaft) или нации (Gesellschaft) Археократия предлагает альтернативу - "содружество" (Gefolgschaft)
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4615
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Максим Борозенец 10 дек 2010, 16:54

Алексей, по-моему, ты не вполне корректно понимаешь проблему. В явлении "Археомодерна" виноват Модерн и только Модерн. Это и есть тот самый вирус, который вознамерился отформатировать Архе, Традицию. То, что ты называешь "наше родное кровно-почвенное" - на самом деле затянувшийся период лихорадки, которая мучает "сонное Русское плато", на сдающая вирусу свои позиции. Но вирус не погибает, вирус навязывается нам как глобальный стандарт (глобализация). Увы, мы так долго жили в этой лихорадке, что уже позабыли, что было до нее, когда Русь была мировой державой, а Европа - грязной помойкой.

Алексей Ильинов писал(а):И на сей раз Александр Гельевич снова задаётся вопросом, который явно мучает его — как же, всё-таки, преодолеть то Археомодерн? Ведь избавиться от него, судя по всему, никак не получится. Это ведь наше, родное, «кровно-почвенное». Для того, чтобы преодолеть наш Русский Археомодерн, нужно, видимо, превратить Россию-Евразию в Tabula Rasa? Но только это уже будет не Россия, а нечто иное. Быть может даже богопротивное.

Табула Раса - это как раз метод Модерна, и всяких юргенсов на службе у него. Для того, чтобы победить болезнетворный западный Модерн, каждая цивилизация должна выработать свой собственный Модерн. То есть против скальпеля поставить не щит Традиции, а именно свой собственный клинок. И почва в этом плане - наша сила, наша питающая среда, наша кормящая мать.

Поскольку Археомодерн есть нечто неистребимое (как можно истребить само Архе, которое явно неупорядоченно?), то явно придётся его «потоки» куда-то направлять — вправо или же влево. Если искусно направить влево, то вполне возможен, условно говоря, «прогрессорско-археофутуристический» вариант. Благо, и предпосылки оного кое-где уже есть. И проекты, нет-нет, да и появляются. Если же вправо, то, увы, неизбежно наступим на грабли откровенно фашистской диктатуры. В последнем случае «звери» очень даже могут вырваться из «звериного дома» и натворить бед. И есть все предпосылки для воплощения именно этого варианта, ибо реальный Русский Апокалипсис достиг своего пика - viewtopic.php?f=84&t=1189

Это иллюзия, наведенная Модерном - будто он пришел однозначно навсегда и обратно пути нет. Эту майю нужно просто сорвать с глаз, разбинтоваться от нее.
Архе - означает букв. "Начало". Трактовать это Начало как "Хаос" - прием Модерна (вот я прийду и наведу порядок в вашем бардаке). Но стоит только включить иную оптику - и ты разглядишь в этом Хаосе неописуемые мандалы, чудесные структуры. Да, культивировать Хаос нынче модно (Мода - фаворитка Модерна). Но проповедовать Хаос - это представать в виде того самого Дракона, против которого ополчился Модерн, то есть идти в отрицалово, играя по его же законам. Это можно как умышленный прием, как конструкт. Но каждый игрок должен отдавать себе отчет в том, что этот "Дракон" - гармония элементов, животворящее поле, а не кишащая бездна дарвинистских импульсов.

Перековать Русское Орало на Меч, чтобы победить призрак Модерна - это начать наш, Русский Модерн. Перековать Меч обратно на Орало - это добровольно вступить в эру Архе, археократии.
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Алексей Ильинов 10 дек 2010, 18:01

Макс, возможно я не совсем точно сформулировал свою мысль. Тут, увы, есть кое-какие "проблемы". Сказать то вот я о чём хотел. В любой исторический период, который именно «современный» для того или иного социума, Архе и Современность всё равно как-то взаимодействовали друг с другом. Когда-то в большей степени, когда-то - в меньшей.
Противопоставить свой Модерн оно, конечно, хорошо. Лично для меня это, всё-таки, пусть и во многом несовершенная, но, тем не менее, куда более приемлемая Советская Цивилизация, Великий Красный Проект, где произошёл, поистине, уникальный синтез Премодерна и Археофутуризма. Это и был до какого-то времени более-менее адекватный НАШ ОТВЕТ. И, что самое важное, ведь тем, кого у нас принято называть «совками», худо-бедно, но давалось кое-какое «противоядие». Например, в нашумевшем в середине 1980-х годов документальном фильме «Легко ли быть молодым?» очень хорошо это показано на примере явного неприятия (в том числе и среди молодёжи) тех «псевдоценностей», которые уже проникли в Советский Союз.
То, что происходит сейчас, это во многом последствия того, что можно назвать намеренным «отравлением ноосферы». Отсюда и все болезненные кошмары социума, количество которых всё возрастает и возрастает. И несть им числа. Нужно, если угодно, «очищать ноосферу». И начать нужно хотя бы с «мифов-противоядий». Правда, с этим сейчас не совсем хорошо, ибо часто эти «мифы» предстают в очень уж наивном и откровенно беззащитном обличье. Если, скажем, в 1980-х годах имена Кира Булычёва и Владислава Крапивина, популярных детских писателей-фантастов, много о чём говорили подрастающему поколению, то сейчас мало кто о них помнит. А у Булычёва и Крапивина много что хорошего есть о том, как нужно «очищать ноосферу».
Опять же хочу задать следующий вопрос. А что же такое, собственно, чаемый Русский Модерн? И может ли он эффективно противостоять «звериному дому»? Что это такое? «Консерватизм» Дугина, «Пятая Империя» Проханова, «СССР-2» Максима Калашникова, «Народническое евразийство» Павла Зарифуллина и т.д.? Понятное дело, что можно там много чего намешать (того же Хайдеггера смешать с чем-нибудь «эдаким») и это обозвать «русским модерном». Но только всё это не более чем «умствования». А что конкретно нужно предложить, допустим, тем же подросткам, которые дни и ночи просиживают в Инет-салоне недалеко от моего дома и вовсю «рубятся в Контру»? «Байки-про-Археомодерн-и-Постмодерн»? Макс, один мой знакомый из местного казачества по имени Пашко (весёлый хлопец и зело любитель выпить) возится с ребятишками в подростковом лагере «Казачок». Часто ему приходится работать с «трудными» подростками. Так вот, Пашко учит многих из них читать, ибо нередко подростки четырнадцати-пятнадцати лет либо читают по складам или же вовсе не умеют читать.
"Vielleicht wird das Dritte Reich ein germanisch-slawisches Reich des noch seiner Entdeckung harrenden östlichen Christentums sein" (Erich Müller-Gangloff)
Аватара пользователя
Алексей Ильинов

 
Сообщений: 5353
Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:43

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Алексей Ильинов 10 дек 2010, 18:11

Вот у Горького в "Детстве" нашёл великолепную мысль:

Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом? И, с обновлённой уверенностью, отвечаю себе - стоит; ибо это - живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать её из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.
И есть другая, более положительная причина, понуждающая меня рисовать эти мерзости. Хотя они и противны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество прекрасных душ,- русский человек всё-таки настолько ещё здоров и молод душою, что преодолевает и преодолеет их.
Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растёт доброе - человеческое, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой.

Максим Горький "Детство"


Да вот только то мерзость эта так и не была выдрана с корнем. Напротив, она ещё более укоренилась.

Или вот ещё у Горького замечательно сказано:

Матросы оказались добрыми ребятами, все они были земляки мне, исконные волгари; к вечеру я чувствовал себя своим человеком среди них. Но на другой день заметил, что они смотрят на меня угрюмо, недоверчиво. Я тотчас догадался, что чорт дёрнул Баринова за язык и этот фантазёр что-то рассказал матросам.
- Рассказал?
Улыбаясь бабьими глазами, смущённо почёсывая за ухом, он сознался:
- Рассказал немножко!
- Да - я ж тебя просил молчать?
- Ведь я и молчал, да уж больно история интересна. Хотели в карты играть, а рулевой захватил карты, - скушно! Я и того...
Из расспросов моих оказалось, что Баринов, скуки ради, сплёл весьма забавную историю, в конце которой Хохол и я, как древние викинги, рубились топорами с толпой мужиков.
Бесполезно было сердиться на него, - он видел правду только вне действительности. Однажды, когда я с ним, по пути на поиски работы, сидел на краю оврага в поле, он убеждённо и ласково внушал мне:
- Правду надобно выбирать по душе! Вон, за оврагом, стадо пасётся, собака бегает, пастух ходит. Ну, так что? Чем мы с тобой от этого попользуемся для души? Милый, ты взгляни просто: злой человек - правда, а добрый - где? Доброго-то ещё не выдумали, да-а!

Максим Горький "Мои университеты"


"Доброго-то ещё не выдумали..."

Да и выдумают ли?
"Vielleicht wird das Dritte Reich ein germanisch-slawisches Reich des noch seiner Entdeckung harrenden östlichen Christentums sein" (Erich Müller-Gangloff)
Аватара пользователя
Алексей Ильинов

 
Сообщений: 5353
Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:43

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Максим Борозенец 10 дек 2010, 18:54

Алексей Ильинов писал(а):Макс, возможно я не совсем точно сформулировал свою мысль. Тут, увы, есть кое-какие "проблемы". Сказать то вот я о чём хотел. В любой исторический период, который именно «современный» для того или иного социума, Архе и Современность всё равно как-то взаимодействовали друг с другом. Когда-то в большей степени, когда-то - в меньшей.

Разумеется. Не нужно путать "Модерн" как исторический период с современностью и со сменой вех. Христианство было более чем современно 2000 лет назад, например, и было радикальной сменой вех по отношению как к иудаизму, так и язычеству.
"Архе" - это огненная сила, проявляющая себя через "Новое Начало". Это как комета, которая надолго оставляет след на небе. Но когда след все же пропадает, а тебя бьют палками, требуя чтобы ты признал, что священный след все еще есть - это время "Нового Начала".

Противопоставить свой Модерн оно, конечно, хорошо. Лично для меня это, всё-таки, пусть и во многом несовершенная, но, тем не менее, куда более приемлемая Советская Цивилизация, Великий Красный Проект, где произошёл, поистине, уникальный синтез Премодерна и Археофутуризма. Это и был до какого-то времени более-менее адекватный НАШ ОТВЕТ. И, что самое важное, ведь тем, кого у нас принято называть «совками», худо-бедно, но давалось кое-какое «противоядие». Например, в нашумевшем в середине 1980-х годов документальном фильме «Легко ли быть молодым?» очень хорошо это показано на примере явного неприятия (в том числе и среди молодёжи) тех «псевдоценностей», которые уже проникли в Советский Союз.

В это приятно верить, особенно сейчас, в эпоху безразличия и неопределенности. Но на самом деле коммунизм был все тем же западным вирусом, мутировавшем на "нашем родном". По-русски воспринятая идея марксизма, резонирующая с архетипическим русским "императивом справделивости" (artha, Орда), которая по-романовски была насаждена огнем и мечом, чтобы, кое-как прижившись в новых условиях, быть извращенной до неузнаваемости. Потому и развалилось все, что противоречия между действительным и воображаемым достигли точки разрыва. Я допускаю, что у СССР был потенциал развития в нечто "подлинно русское", но чужеродная программа не дала. Единственный выход - радикальное прекращение спектакля.

То, что происходит сейчас, это во многом последствия того, что можно назвать намеренным «отравлением ноосферы». Отсюда и все болезненные кошмары социума, количество которых всё возрастает и возрастает. И несть им числа. Нужно, если угодно, «очищать ноосферу». И начать нужно хотя бы с «мифов-противоядий». Правда, с этим сейчас не совсем хорошо, ибо часто эти «мифы» предстают в очень уж наивном и откровенно беззащитном обличье. Если, скажем, в 1980-х годах имена Кира Булычёва и Владислава Крапивина, популярных детских писателей-фантастов, много о чём говорили подрастающему поколению, то сейчас мало кто о них помнит. А у Булычёва и Крапивина много что хорошего есть о том, как нужно «очищать ноосферу».

Алексей, по-твоему, сидеть в нетопленной коммуналке и читать Булычева или мечтать о ноосфере в бесконечной очереди за сахаром - это и есть "Красный Проект"? Чем фантастика в СССР отличается от христианства в Средневековье, когда воображаемое было единственным побегом из ужаса действительности?
"Очищать ноосферу" - если будет ноосферный переворот в России, это станет хорошим лозунгом для реформированного КГБ...

Опять же хочу задать следующий вопрос. А что же такое, собственно, чаемый Русский Модерн? И может ли он эффективно противостоять «звериному дому»? Что это такое? «Консерватизм» Дугина, «Пятая Империя» Проханова, «СССР-2» Максима Калашникова, «Народническое евразийство» Павла Зарифуллина и т.д.? Понятное дело, что можно там много чего намешать (того же Хайдеггера смешать с чем-нибудь «эдаким») и это обозвать «русским модерном». Но только всё это не более чем «умствования». А что конкретно нужно предложить, допустим, тем же подросткам, которые дни и ночи просиживают в Инет-салоне недалеко от моего дома и вовсю «рубятся в Контру»? «Байки-про-Археомодерн-и-Постмодерн»? Макс, один мой знакомый из местного казачества по имени Пашко (весёлый хлопец и зело любитель выпить) возится с ребятишками в подростковом лагере «Казачок». Часто ему приходится работать с «трудными» подростками. Так вот, Пашко учит многих из них читать, ибо нередко подростки четырнадцати-пятнадцати лет либо читают по складам или же вовсе не умеют читать.

Вот этим и заниматься - учить читать, учить видеть, учить любить. Оставить мудрствование бородатым интеллектуалам, и холостые базары про "мир-дружба-жвачка" ради мелькания по телеку, а самим научиться (пере)открывать мир, которого нет в экране монитора. Идти в Сибирь, основывать там утопии, взбираться на Памир, общаться там с богами и т.п. - Россия это ПРОСТРАНСТВО. И если перефразировать известную фразу, ПРОСТРАНСТВО НЕ ТЕРПИТ ПУСТОТЫ. Пространство по-женски ждет своего покорения.
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Культура Апокалипсиса

Сообщение Алексей Ильинов 10 дек 2010, 19:47

Алексей, по-твоему, сидеть в нетопленной коммуналке и читать Булычева или мечтать о ноосфере в бесконечной очереди за сахаром - это и есть "Красный Проект"? Чем фантастика в СССР отличается от христианства в Средневековье, когда воображаемое было единственным побегом из ужаса действительности?


В том то всё и дело, Максим, что кое-какие «прелести» оного я испытал на собственной шкуре — в очередях стоял, талоны «отоваривал», даже за ваучером и то часа четыре в очереди отстоял. Хорошо помню и нищету, и бессилие, и, самое жуткое, именно апатию, безразличие и бытовое озверение. Я сам то ведь не из семьи «потомственных интеллигентов», а самой, что ни на есть, «рабоче-крестьянской». И в школе учился в классе, где было полно гопоты.
Нет, я никоим образом не имел в виду «интеллигентские посидушки» на кухнях. Имел то я в виду то, что у Булычёва и Крапивина был именно ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ подтекст в их книгах. Их книги оказывали самое, что ни на есть, педагогическое воздействие на ребячьи умы. Просто однажды они оказались никому не нужными, ибо победили всякие там «черепашки-ниндзя» и прочие «телепузики».
Макс, а, всё-таки, это п...ц то, что сейчас нас окружает и воздействует на наши мозги. Тут навскидку вспомнил, что же такого «ынтересного» я видел по «зомбоящику» за последние две недели. Вот некоторые «животрепещущие» темы: массовое убийство на Кубани и «банда Цапка», конец света (тут, несомненно, лидируют «Рен-ТВ» и «ТВ-3»), озверение подрастающего поколения (после событий на Кубани хоть чаще говорить об этом стали), психозомбирование (вчера как раз фильм был документальный по «Рен-ТВ»), суррогатное материнство (в программе Андрея Малахова «Пусть говорят» на «Первом Канале»)... Ну и, разумеется, куда же мы без гениального «Южного Парка» на MTV?
И именно потому нужно «очищать ноосферу» (но не «кгб»-шными методами). От всевозможных «психомонстров» и прочих «психомиазмов», ибо они действительно оказывают самое сильное воздействие на ни чем незащищённое подсознание.
И про коммунизм тоже ВЕРНО. Мой батёк, Макс, и в обкоме КПСС некогда заседал. Он был туда делегирован от его завода, где проработал почти сорок лет. Я когда-то прямо спросил его, верили ли они в коммунизм? Да, была какая-то ВЕРА. Но только в суть её никто особо не ВДУМЫВАЛСЯ. Просто коммунизм виделся как некое большое общее дело, как нечто хорошее и, как будто, железно правильное. Пусть батя мой в теорию особо и не вдавался, но зато был, так сказать, «практический коммунизм», который преимущественно сводился к решению социальных проблем. Отец рассказал, что когда-то он на заседании обкома партии лихо так «побузил» насчёт того, что в каком-то микрорайоне города из кранов течёт ржавая вода. И проблема была решена.
Макс, а твои слова «учить читать, учить видеть, учить любить» ценны как никогда. Всё сложное нужно начинать с самого простого. С азов, так сказать. Я ведь тоже мог стать учителем истории, Максим. В 1999-м году была такая попытка. Правда, в «гороно» (городском отделе народного образования) мне, выпускнику истфака, прямо сказали (слова невыдуманные): «Вас, историков, и так пруд пруди. Вы нахрен никому не нужны! И без блата никто вас в нормальную школу не возьмёт! Так что ищите другое себе занятие».
Я ещё тут вот почему впал в некоторое отчаяние. Вроде бы и мечтаешь себе о неких там «финтифлюшках» (о «коммунизме ноосферном», например, или ещё о «светлом-светлом будущем» каком), да вот только реальность то сурова, мрачна и пессимистична. «Левые» и в самом деле выродились в самых, что ни на есть, «пидоров» либо же маразматичных «старпёров» , а «правые» всё так же продолжают онанировать на всяческие там «рейхи лучезарные» и «вождей многомудрых». Всё! Упёрлись в стенки! А сверху ещё и крышечка гробовая надвигается. Темнота, глухота, слепота... We are living in the end of Time...
"Vielleicht wird das Dritte Reich ein germanisch-slawisches Reich des noch seiner Entdeckung harrenden östlichen Christentums sein" (Erich Müller-Gangloff)
Аватара пользователя
Алексей Ильинов

 
Сообщений: 5353
Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:43

След.

Вернуться в Традиция - Модерн - Постмодерн


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron