Информационный взрыв и травмы Постмодерна

раздел посвящен анализу современных реалий и виртуалий с позиций Традиции

Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Максим Борозенец 22 дек 2009, 23:35

М.Н. Эпштейн: ИНФОРМАЦИОННЫЙ ВЗРЫВ И ТРАВМЫ ПОСТМОДЕРНА

Посвящается Томасу Мальтусу

Изображение

Два века назад, в 1798 году, Томас Р. Мальтус выпустил свой знаменитый "Опыт о законе народонаселения и его воздействии на будущее усовершенствование общества", где сформулировал закон диспропорции между ростом народонаселения и количеством природных ресурсов для производства продуктов питания. Население возрастает в геометрической прогрессии (2, 4, 8, 16, 32...), тогда как продовольственные ресурсы — только в арифметической (1, 2, 3, 4, 5...). Мальтус предсказал кризис перенаселенности, отрицательные последствия которого напряженно переживались человечеством в XIX и XX веках, особенно в странах "третьего мира".
Как известно, острота этого кризиса к концу XX века отчасти миновала — и благодаря успехам технологии, намного превысившей арифметическую прогрессию роста материальных благ, и благодаря успехам просвещения, резко сократившего рождаемость в цивилизованных странах. Тем не менее 200 лет спустя после Мальтуса обнаруживается новая растущая диспорция в развитии человечества — уже не демографическая, а информационная. Диспропорция между человечеством как совокупным производителем информации — и отдельным человеком как ее потребителем и пользователем.


Отставание человека от человечества

Основной закон истории по-разному формулировался у Вико и Мальтуса, у Гегеля и Маркса, у Шпенглера и Питирима Сорокина: как рост народонаселения или самопознание абсолютного разума, как усиление классовой борьбы или расцвет и увядание цивилизаций... Мне хотелось бы предложить свою формулу, которая не притязает на универсальность, но пытается объяснить некоторые особенности текущего момента.
Основной закон истории — отставание человека от человечества. Возрастают диспропорции между развитием человеческой индивидуальности, ограниченной биологическим возрастом, и социально-технологическим развитием человечества, для которого пока не видно предела во времени. Увеличение возраста человечества не сопровождается столь же значительным увеличением индивидуальной продолжительности жизни. С каждым поколением на личность наваливается все более тяжелый груз знаний и впечатлений, которые были накоплены предыдущими веками и которых она не в состоянии усвоить.
Отсюда — проблема отчуждения, поставленная XIX веком, и проблема утраты реальности, поставленная XX столетием. Марксизм, экзистенциализм, постмодернизм, в сущности, решают одну проблему: преодоления растущей диспропорции между человечеством и человеком, видом и индивидом, которая формулируется то как "отчуждение" и "проклятие частной собственности", то как "некоммуникабельность" и "царство абсурда", то как "гибель реального" и "царство симулякров".
XIX век еще сохранял парадигму "подлинной реальности", т.е. совокупного накопленного труда человечества, который, несмотря на превращенную форму частной собственности, революционным путем может быть расколдован и возвращен человеку (марксова теория самоотчуждения и последующего присвоения сущностных трудовых сил). В экзистенциализме начала — середины XX века разрыв человека с человечеством обретает этико-психологические очертания, как неизбывное одиночество индивида, невозможность общения, бессмысленность бытия, кризис "сущностной, родовой" основы личности. Наконец, постмодерн на исходе XX века снимает проблему отчуждения тем, что снимает саму проблему реальности. Она не просто отчуждается, овеществляется или обессмысливается — она исчезает, а вместе с ней исчезает и общий субстрат человеческого опыта, заменяясь множеством знаково произ¬вольных и относительных картин мира. Каждая раса, культура, пол, возраст, местность, индивид создают свою "реальность". Само это слово в современных гуманитарных науках редко употребляется без кавычек.
Но заключение в кавычки — всего лишь бессильная месть человека той реальности, которая все больше и лучше обходится без него. И отчуждение реальности от человека и, далее, исчезновение самой реальности — ступени одного поступательного процесса, в котором сумма всей информации, выработанная человечеством, делается все менее доступной отдельному индивиду. Этот процесс совершается не в арифметической, а в геометрической прогрессии; развитие человечества — информационное, технологическое — непрерывно ускоряется по экспоненте. Та сумма знаний и то количество "новостей", которое накапливалось в течение всего XVI или XVII веков, теперь поставляется в одну неделю, то есть темп производства информации возрастает в тысячи раз, и это при том, что и информация, накопленная всеми предыдущими временами, также непрерывно суммируется и обновляется в составе новых информационных ресурсов. Получается, что человек рубежа XX/XXI столетий вынужден за свою жизнь воспринять в десятки тысяч раз больше информации, чем его предок всего лишь 300—400 лет назад.
Приведу несколько статистических данных об информационном взрыве, основной жертвой которого стали последние два-три поколения XX века.
Величайшие библиотеки мира удваивают свои запасы каждые четырнадцать лет, то есть возрастают в 140 раз каждое столетие. В начале XIII века библиотека Сорбонны в Париже считалась самой большой в Европе: она содержала 1338 книг.
Ежедневное (не воскресное) издание газеты "Нью-Йорк Тайме" содержит больше информации, чем средний англичанин XVII века усваивал за всю свою жизнь.
За последние 30 лет было произведено больше новой информации, чем за предыдущие пять тысяч лет(1).
Согласно новейшим расчетам, которые приводятся в Британской энциклопедии, количество книг, издававшихся в Европе в XVI-ом столетии, удваивалось каждые семь лет(2). Допустим, если в 1500 году было издано всего три книги, в 1507 — 6, в 1514- 12, то в 1598 - уже 49152. Это и есть геометрическая прогрессия со знаменателем 2. На самом деле к 1500 году, несмотря на то, что печатный станок работал всего полвека, уже было издано не 3 книги, а примерно 9 миллионов экземляров книг (40 тысяч изданий по нескольку сот экземляров каждое)(3).
Интересно, что с такой же скоростью — удваиваясь за семилетний промежуток — возрастает независимо подсчитанный глобальный объем научно-технической литературы в XX веке. По другим подсчетам, приводимым в книге Peter Large, объем знания, производимого в печатной форме, удваивается каждые восемь лет(4). А ведь средняя продолжительность жизни за 400 лет увеличилась не геометрически, а всего лишь арифметически, не более чем вдвое(5).
Значит, индивид все более чувствует себя калекой, который неспособен полноценно соотноситься с окружающей информационной средой. Это особого рода увечье, в котором человек лишается не внешних, а внутренних органов: зрение и слух принимают на себя чудовищную нагрузку, которой не выдерживают мозг и сердце.


Постмодерная травма

Этот "травматизм", вызванный растущей диспропорцией между человеком, чьи возможности биологически ограничены, и человечеством, которое неограниченно в своей техно-информационной экспансии, и приводит к постмодерной "чувствительности", как бы безучастной, притуплённой по отношению ко всему происходящему. Постмодерный индивид всему открыт, но воспринимает все как знаковую поверхность, не пытаясь даже проникнуть в глубину вещей, в значения знаков. Постмодернизм — культура легких и быстрых касаний, в отличие от модернизма, где действовала фигура бурения, проникания внутрь, взрывания поверхности. Поэтому категория реальности, как и всякое измерение в глубину, оказывается отброшенной, — ведь она предполагает отличие реальности от образа, от знаковой системы. Постмодерная культура довольствуется миром симулякров, следов, означающих и принимает их такими, каковы они есть, не пытаясь добраться до означаемых. Все воспринимается как цитата, как условность, за которой нельзя отыскать никаких истоков, начал, происхождения.
Но за таким поверхностным восприятием стоит, в сущности, травматический опыт, результатом которого и является пониженная смысловая чувствительность. Теория травмы — один из самых динамичных разделов психологии и вообще гуманитарных наук в последнее десятилетие XX века. Травма, в психологическом смысле, имеет две отличительные черты. Во-первых, травма — это опыт, столь трудный и болезненный, что мы не в состоянии его усвоить, воспринять, пережить, и поэтому он западает в подсознание. Реакция на травматический опыт запаздывает по сравнению с моментом воздействия, часто на много лет. Во-вторых, травма изживает себя впоследствии какими-то действиями или состояниями, которые по смыслу и по теме напрямую никак не связаны с историческим или бытовым контекстом, в котором они развертываются. Это неадекватная, часто бессмысленно-монотонная реакция на изначальный, забытый травматический опыт. По словам Майкла Герра (Michael Herr), «...понадобилась война, чтобы понять: мы ответственны не только за то, что делаем, но за все, что видим. Трудность в том, что мы не всегда понимаем, что видим, или понимаем не сразу, а лишь позже, быть может, годы спустя. И все равно большая часть увиденного не осознается, просто продолжает стоять в глазах(6).
В этом смысле поздний советский и постсоветский концептуализм может рассматриваться как травматическое событие. Советская идеология бомбардировала сознание сотнями сильнодействующих и непрестанно повторяющихся стереотипов, которые травмировали целое поколение и вышли наружу в поэзии, подчеркнуто отстраненной, бесчувственной, механизированной. Концепты, какими они предстают в текстах Пригова и Рубинштейна, — все эти "москвичи", "милиционеры", "рейганы" и "Грибоедовы" — это образы травмированного сознания, которое играет ими, изживает их, не вкладывая в них ничего, как на отслоенной от организма сетчатке глаза или перепонке уха. До мысли и сердца эти образы не доходят и не должны дойти, да и сами "мысль и сердце" представляются в рамках концептуализма вполне условными знаками, идеоло-гемами, сконструированными по типу "партия — ум, честь и совесть нашей эпохи".
Знаменательно, что концептуализм появился не в десятилетия массированного натиска идеологии, а позже, когда идеология перестала восприниматься буквально, — как своего рода запоздалая отдача образов и звуков, накопленных зрением и слухом, но отторгнутых сознанием. Пока мы воспринимаем идеологию как прозрачное свидетельство о реальности, растворяем ее в своем сознании, она скрывает от нас свою собственную знаковую реальность, которая становится оглушительной и травмирующей, как только мы перестаем верить и понимать, но продолжаем воспринимать. Это восприятие минус понимание (а также минус доверие) и создает шизофренический раскол между органами чувств, которые продолжают наполняться образами и знаками, — и интеллектом, который более не впускает и не перерабатывает их.
Тот же самый травмирующий процесс шел и в западной культуре под воздействием массовых средств коммуникации, нарастающий натиск которых парализовал способности восприятия уже двух поколений. Одно только телевидение, со своими сотнями каналов и тысячами ежедневных передач, повергает зрителя в интеллектуальный паралич. Избыток разнообразия может так же травмировать, как избыток повторяемости и однообразия. В этом смысле бесконечный информационный поток Запада по своему травматическому воздействию соотносим с чудовищным упорством и однообразием советской идеологической системы. Результатом в обоих случаях была травма сознания, давшая на рубеже 60—70-х годов толчок развитию постмодернизма, с его оцепененной и как бы сновидческой ментальностью: все, что ни проплывает перед зрением и слухом, воспринимается как единственная, последняя, доподлинная реальность. Тексты, графики, экраны, мониторы, а за ними ничего нет, они никуда не отсылают.
Постмодерные образы "стоят" в глазах и ушах, как остаточные следы преизбыточного давления идеологии или информации на органы чувств. Мы запасаемся этими впечатлениями и складываем их в наши органы восприятия, но не в состоянии их осмыслить и целенаправленно использовать. Отсюда характерный эклектизм постмодерного искусства, которое лишено как апологетической, так и критической направленности, а просто равномерно рассеивает значения по всему текстовому полю. Даже теоретические понятия постмодернизма, такие, как "след" у Жака Деррида, несут отпечаток информационной травмы. "След" тем отличается от знака, что лишен связи с означаемым, которое предстает всегда отсроченным, отложенным на "потом" и никогда ни в чем не являет себя. Такова особенность травматической реакции, которая не только запаздывает по сравнению со стимулом, но и неадекватна ему. Травма оставляет след, с которого не считывается его подлинник, и поэтому подлинник представляется исчезнувшим или никогда не бывшим. Весь теоретический аппарат деконструкции, с его "следами", "восполнениями", "отсрочками", критикой "метафизики присутствия" и отрицанием "трансцендентального означаемого", — это развернутый в понятиях и терминах культурно-травматический опыт, рядом с которым витает призрак физической травмы. Конечно, в красном сигнале светофора можно прочитать следы прочих сигналов — зеленого и желтого (поскольку они соотнесены в рамках одной знаковой системы). Но если не прочитать в нем означаемого, т.е. мчащейся наперерез машины, то итогом такого деконструктивного подхода может быть гибель самого деконструктивиста. Между тем "след" в понимании деконструкции — это именно след других знаков в данном знаке, а не след означаемого в означающем.
Не потому ли Америка так жадно принимает и усваивает постмодерную теорию, что почва для нее здесь взрыхлена информационным взрывом? Средний американец, проводящий треть жизни (другие две трети — сон и работа) у телевизора в непрестанном блуждании от программы к программе или у компьютера в плавании по волнам интернета, может достоверно воспринимать только мелькание означающих, поскольку их связь с означаемыми предполагает более глубокое вхождение в сферу знака. "Цепи означающих", "игра означающих", "симулякры", "гиперреальность" и прочие термины постструктурализма отражают травмированность сознания, которое закружено информационным вихрем и сорвалось с семиотической оси "означающее — означаемое", утратило интуицию глубины и волю к трансценденции.
Состояние эйфории, присущее постмодерну, не противоречит его травматической природе. Эйфория может быть последствием травмы, которая образует ее бессознательный фон. Травма препятствует глубинному постижению объектов, и потому сознание легко скользит по их поверхности, отдается радости безотчетного восприятия. Травма выбрасывает нас на уровень внешних раздражений, где мы испытываем опьянение пестротой и разнообразием, праздник нескончаемых различий. Да и сама травма действует как анестезия: лишь в первый момент она причиняет боль, а затем притупляет саму способность восприятия боли, парализует нервные окончания. «Некто полузадушенным голосом говорит о том, как он счастлив...» (Лев Рубинштейн. «Все дальше и дальше»).


Референция от обратного

Это не значит, что постмодернизм вообще порывает с реальностью и теряет всякую референтную связь с ней. Но референция (отображение) здесь осуществляется "от противного", не как прямая репрезентация реальности (реализм), и не как авторепрезентация субъекта, говорящего о ней (модернизм), а именно как невозможность репрезентации. Таково референтное значение травмы — она указывает на свою причину именно тем, что никак не выдает ее, отказывает ей в адекватном отзыве, образует слепое пятно в памяти.
Рука способна осязать предмет и получать адекватное впечатление о нем. Но что если рука отморожена и потеряла всякую чувствительность? Пальцы уже не способны воспринимать действительность, но это не значит, что референтная связь с нею утрачена. Отмороженная рука свидетельствует о реальности самого мороза, то есть той силы и причины, которая травмировала руку, вызвала потерю чувствительности. Это негативная референция, которая не воспроизводит реальности посредством достоверных образов, но указывает на непредставимое, немыслимое, нечувствуемое. Как подчеркивает специалист по теории психологической травмы Кэти Кэрут (Cathy Caruth), травма, с одной стороны, прерывает процесс отсылки к реальности, делает невозможным прямое ее восприятие, но, с другой стороны, вводит в действие отрицательную референцию, как свидетельство о том катастрофическом, чрезмерном опыте, который разрушает саму предпосылку опыта. "Попытка найти доступ к истории данной травмы есть также проект вслушивания в нечто за пределами индивидуального страдания, в реальность самой истории, чьи кризисы могут быть постигнуты только в формах неусвоения"(7).
Таковы референции постмодернизма как травматического опыта — они ведут к реальности не прямо, а от противного, подобно тому, как реальность, окружавшая калеку, может быть воспроизведена не по его искаженным и ущербным впечатлениям от нее, а по тем воздействиям, которые, собственно, и сделали его калекой. Сожженная кожа или ослепшие глаза не вопринимают тепла или света, но именно поэтому достоверно передают реальность взрыва, причинившего увечье. Бесчувственность правдиво отражает ситуацию подавления чувств.
Какова, собственно, наиболее адекватная реакция на взрыв атомной бомбы? Подробное наблюдение за ней — или утрата способности зрения? Не есть ли слепота — самое точное свидетельство тех событий, которые превосходят способность восприятия и, значит, оставляют свой след в виде травм и контузий, рубцов и царапин, то есть знаков, начертанных на теле, а потому и читаемых как свидетельства? По словам известного литературоведа Джеффри Хартман (Geoffrey Hartman), произнесенным на открытии архива жертв Холокоста, «мой ум забывает, но мое тело сохраняет рубцы. Тело — кровоточащая история»(8).
Из теории травмы следуют важные выводы для теории познания вообще, а также для понимания генезиса культуры. Тот факт, осмысленный И. Кантом, что мы не можем непосредственно воспринимать "вещи-в-себе", реальность "как она есть", не свидетельствует ли о самой природе этой "подлинной", "первичной" реальности, оглушающей и ослепляющей нас? Нельзя исключить, что и вся культура есть результат огромной доисторической травмы, следствием которой стал раскол на вещи-для-нас и вещи-в-себе, на означающее, которое дано восприятию, и означаемое, которое удалено и сокрыто. Знак — это и есть такой шрам или рубец на нашем сознании: отсылка к предмету, который не может быть явлен здесь и сейчас. Не есть ли культура, как процесс непрерывного порождения символов, — последствие родовой травмы человечества, способного судить о реальности лишь по увечьям, которые она ему наносит?
В этом смысле постмодернизм — зрелое самосознание увечной культуры, и не случайно так распространены в его топике образы калек, протезов, органов без тела и тела без органов. XX век — начало цивилизации протезов, где люди общаются между собой посредством приборов, подсоединенных к органам чувств. По мере встраивания человека в грандиозно распростертое информационное тело человечества неизбежно будут возрастать протезно-электронные составляющие индивидуального тела, ибо ему будет не хватать глаз, ушей, рук для восприятия и передачи всей информации, необходимой для исполнения человеческих функций. Там, где органы утрачивают взаимосвязь в цельности организма, там они опосредуются протезами — экранами, дисками, компьютерами, телефонами, факс-машинами. Все это — удлинители и заменители телесных органов и нервной системы, травмированных избытком информации(9). Между моей рукой, которая в этот момент нажимает на клавиши компьютера, и моими глазами, которые смотрят на экран, находятся десятки проводов, тысячи мегабайт электронной памяти и непредставимое для меня число микропроцессоров и микросхем. Если я отправляюсь на прогулку с карманным радиоприемником, то между моими ушами и моими ногами находится уже не только другие части моего тела, но и пластмасса, металл, провода, радиоволны... Да собственно, и части моего тела, опосредованные протезами, сами выступают как некие более или менее удобные линии коммуникации, как заменители проводов и микропроцессоров, как протезы протезов. Поэтому культура, приходя на подмогу технике, разрабатывает такой фрагментарный или агрегатный образ тела, где все части могут быть разобраны, дополнены протезами и собраны в другом порядке. «Короче, мы должны считать наши члены, руки, пальцы, груди... тем, что они есть сами по себе, отделенными от органического единства тела... Мы должны, иными словами, расчленить, изувечить тело...» — так говорил Поль де Ман(10).
И хотя Ж. Делез и Ф. Гватари в книге «Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения» полагают расчленение тела "шизоидным" вызовом и революционным ударом по современной "капиталистической" цивилизации, все обстоит ровно наоборот: именно эта информационная цивилизация вполне успешно и конформно расчленяет нас, отделяя глаза от рук, ноги от ушей, сознание от тела... Человек — уже не столько "чело века" (А. Белый), сколько "увечье века". Вызовом шизоидному обществу была бы попытка собрать человека воедино, но не станет ли такой цельный, универсальный человек ренессансного типа помехой дальнейшему развитию цивилизации методом непрерывного деления — специализации и протезирования? Любой намек на целостность и единство встречает яростное сопротивление у западных интеллектуалов, как зародыш грядущих репрессий, как угроза тоталитаризма. Между тем, как известно из старого латинского речения («Divide et impera»), властвует не тот, кто объединяет, а тот, кто разделяет.
Бурные потоки мелких информационных частиц непрестанно бомбардируют наше сознание, вызывая онемение и омертвение мыслительных, да и воспринимательных способностей. Мы не видим того, что у нас перед глазами, потому что в глазах стоят образы, не воспринятые сознанием. Точно так же слух, травмированный грохотом рока, уже не воспринимает шелеста травы и шепота девы.
Можно предвидеть наступление времени, когда только исключительные индивиды будут в состоянии соответствовать уровню информационного развития цивилизации, то есть быть воистину цивилизованными и воистину людьми. Потом отстанут и они — и цивилизация понесется вперед, уже не просто никем не управляемая, но в целом и никем не воспринимаемая, как вихрь, проносящий мимо кучи пыли и каких-то непонятных обломков. Между человеком и человечеством становится все меньше общего, так что смысла лишается сама корневая связь этих двух слов.


Специализация и дезинтеграция

Основной способ сократить разрыв — это сжатие и уплотнение форм культуры, чтобы вместить в биологический срок одной жизни объем основной информации, накопленной человечеством. Отсюда — возрастающая роль дайджестов, антологий и энциклопедий, переваривающих и суммирующих знание, которое предыдущими поколениями воспринималось в более первичной, сырой, экстенсивной форме. Еще Вольтер говорил: "Многочисленность фактов и сочинений растет так быстро, что в недалеком будущем придется сводить все к извлечениям и словарям"(11). Все меньшее число людей читают классические романы XVIII—XIX веков, зная о них в основном по энциклопедиям, кратким пересказам, кинопереложениям или критическим статьям — и трудно их в этом винить, потому что им ведь приходится теперь знать не только Вольтера и Толстого, но и Дж. Джойса, М. Пруста, У. Фолкнера, Т. Манна, В. Набокова, Г. Маркеса, У. Эко, а срок их жизни увеличился всего на одну треть или четверть.
Отсюда, кстати, и преобладание критики над литературой, вообще вторичных, метадискурсивных языков над первичными, объектными: это тоже способ сжатия, сокращения больших культурных масс, с целью приспособить их к малому масштабу человеческой жизни. Культура человечества интенсивно перерабатывает себя в микроформы, микромодели, доступные для индивидуального обзора и потребления. (Если бы удалось вдруг чудом увеличить средний срок человеческой жизни до тысячи лет, культура опять приняла бы более экстенсивный характер, люди не торопясь читали бы Гомера и Толстого в размерах подлинников, и отводили бы лет двадцать на изучение только античности.) Отсюда же и создание высокотехничных форм хранения и передачи информации. Раньше в поисках нужных книг приходилось ездить по всему миру, вскоре не нужно будет даже ходить в библиотеку, ибо все книги умещаются в памяти маленького компьютерного ящика.
Этот процесс можно назвать инволюцией, и он протекает параллельно процессу эволюции. "Инволюция" означает свертывание и одновременно усложнение. То, что человечество приобретает в ходе исторического развития, одновременно сворачивается в формах культурной скорописи. Развитие культуры, переход от одной культурной эпохи к другой — это инволюция в той же мере, что и эволюция, попытка установить баланс между этими двумя процессами, так чтобы сохранить некую соразмерность между человеком и человечеством.
Но инволюция создает такие уплотненные формы культуры, которые в свою очередь включаются в стремительный процесс эволюции. Критика сжимает литературные ряды, но множатся ряды самой критики, множатся метаязыки культуры и над ними выстраиваются метаязыки следующих порядков. Инволюция все время подбрасывает новые энергоемкие материалы в топку эволюции, и разбухание культуры происходит уже не только на уровне описаний, но и метаописаний.
По этой и другим причинам равновесие оказывается недостижимым, и инволюция все-таки отстает от эволюции. Следствия этого отставания многочисленны. Среди них — дальнейшая специализация культуры и локализация субкультур, так что человек все менее проецирует себя как культурного индивида на карту всего человечества и все более — на карту местной культуры или узкой специальности, с которой он чувствует себя более соизмеримым. Отсюда заострившаяся к концу XX века проблема многокультурия — множество субкультур притязают на то, чтобы стать полноценными культурами и заменить собой общечеловеческую культуру. Разговоры о "человечестве" и "человеческом" в кругу прогрессивных западных интеллектуалов так же нелепы и невозможны, как в марксистской партячейке начала века. Есть бедные и богатые, мужчины и женщины, "гомо" и "гетеро", черные и белые, люди с доходом выше и ниже, жители маленьких и больших городов... а "человек" — это просто вредоносный миф или глупенькая абстракция, созданная либералами-утопистами.
Точно также стремительно локализуются все формы человеческого знания и деятельности. Если сейчас еще возможно быть специалистом вообще по Лейбницу или вообще по Гегелю — для этого нужно "всего-навсего" прочитать сотню-другую книг, то через тысячу лет даже такая узкая внутрифилософская специализация окажется недопустимо широкой, ведь по одному Лейбницу будут написаны тысячи книг, и еще десятки тысяч по его эпохе, по его связям с современниками и потомками, чего не сумеет освоить ни один специалист за 50—60 лет своей жизни в науке. Возникнут специалисты по одному периоду, проблеме или даже одному произведению Лейбница или Гегеля. Возникнут не просто гомосексуальные, но еще более дробные сообщества по категориям мельчайших сексуальных вкусов и предпочтений.
Но главным результатом такой растущей диспропорции между общечеловеческой культурой и формами индивидуального ее освоения будет информационная шизофрения и травматизм... А возможно, и интеллектуальное вымирание человечества, о чем предупреждал Р. Бакминстер Фуллер, американский мыслитель и ученый-одиночка редчайшего для XX века универсалистского склада, автор ныне популярного понятия "синэргия": «На своих передовых рубежах наука открыла, что все известные случаи биологического вымирания были вызваны избытком специализации, избирательной концентрацией немногих генов за счет общей адаптации. <...> Между тем, человечество лишилось всеобъемлющей способности понимать. Специализация питает чувства изоляции, тщетности и смятения в индивидах, которые в результате перекладывают на других ответственность за мысли и социальные действия. <...> Только полный переход от сужающейся специализации ко все более всеохватному и утонченному всечеловеческому мышлению — с учетом всех факторов, необходимых для продолжения жизни на борту космического корабля Земля — может повернуть вспять курс человека на самоуничтожение в тот критический момент, когда еще сохраняется возможность возврата»(12).


Век новых катастроф?

Информационный взрыв таит в себе не меньшую опасность, чем демографический. По Мальтусу, человечество как производитель отстает от себя же как потребителя, т.е. речь идет о соотношении совокупной биологической массы и совокупного экономического продукта человечества. Но в состязании с самим собой у человечества все же гораздо лучшие шансы, чем у индивида в состязании со всем человечеством. Как выясняется к началу третьего тысячелетия, основные ресурсы общества — не промышленные или сельскохозяйственные, но информационные. Если материальное производство человечества отстает от его же материальных потребностей, то еще более отстает информационное потребление индивида от информационного производства человечества. Это кризис не перенаселенности, а недопонимания, кризис родовой идентичности. Человечество может себя прокормить, но может ли оно себя понять, охватить разумом индивида то, что создано видовым разумом? Хватит ли человеку биологически отмеренного срока жизни, чтобы стать человеком? Индивид перестает быть представителем человечества, и становится профессиональной особью, представляющей узкий класс "специалистов по третьему тому Лейбница", а также этнической, сексуальной, расовой, классовой особью, представляющий мельчающие подклассы, отряды, семейства человеческого рода.
Может быть, одним из первых об опасности культурного взрыва и дезинтеграции человечества предупреждал немецкий философ Вильгельм Виндельбанд: «Культура слишком разрослась, чтобы индивид мог обозреть ее. В этой невозможности заключена большая социальная опасность. <...> Сознание единой связи, которая должна господствовать во всей культурной жизни, постепенно утрачивается, и обществу грозит опасность распасться на группы и атомы, связанные уже не духовным пониманием, а внешней нуждой и необходимостью. <...> Будучи неспособен проникнуть в глубину, особенность и содержание образованности других сфер, современный человек удовлетворяется поверхностным дилетантизмом, снимая со всего пену и не касаясь содержания»(13).
Симптомы опасности, описанные Виндельбандом 120 лет назад, очень похожи на современные, "постмодерные". И кажется, это позволяет легко от них отмахнуться. 120 лет прошло — и ничего страшного не случилось. Как это не случилось? А разве мировые войны и революции XX века — не следствие того атомарного распада человечества, о котором предупреждал Виндельбанд? Причем угроза явилась из той страны, которая шла в авангарде культурного развития человечества и по странному совпадению стала виновницей двух мировых войн. Как замечают Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно в связи с нацификацией Германии, «прогресс в направлении учреждения нового порядка в широкой мере поддерживался теми, чье сознание не поспевало за прогрессом, банкротами, сектантами, дураками»(14). Это именно то, о чем предупреждал Виндельбанд за семьдесят лет до того, как "диалектика просвещения" повернулась к Германии своей обратной, темной стороной: «Наша культура стала настолько разветвленной, настолько многообразной, настолько противоречивой, что индивид уже не может полностью охватить ее»(15). И тогда наступает пора насильственного упрощения культуры по линии нацификации или классового подхода. Там, где рвется связь человека и человечества, наступает конец гуманизма. И можно только гадать, к каким социальным взрывам и потрясениям XXI века может привести тот информационный взрыв, участниками которого мы стали на исходе XX столетия.
Умникам конца XX века, вооруженным компьютером и интернетом, легко сойтись в презрении к "дуракам", увечным информационного века, оставшимся на обочине скоростных магистралей знания. Но не забудем, что «к числу преподанных эпохой Гитлера уроков относится урок о глупости умничанья. <...> Обо всем осведомленные умники всегда и везде облегчали дело варварам...»(16) Подобный же урок преподала нам и эпоха Ленина—Сталина. Как бы нам в XXI веке не напороться на этого дурака, как либеральные, богатые, просвещенные в XX веке напоролись на пролетария. Марксова теория абсолютного обнищания пролетариата не подтвердилась, но даже относительного и временного обнищания хватило на все революции и ужасы нашего века. Поскольку к началу XXI иска основные формы богатства и накопления переходят в область информации, можно ожидать социальных взрывов от тех, которые оказались обделенными информационным капиталом и не вписались в информационное общество.
Между прочим, среди "дураков" встречаются отменно умные и хитрые, так сказать, гении и вожди армии дураков, профессиональные идиоты прогресса, которые на любых умников найдут управу. Ленин, Сталин, Гитлер... По словам Хоркхаймера и Адорно, «те, кто пришли к власти в Германии, были умнее либералов и глупее их»(17). В головку "умных дураков" не влезают сложности идеализма, символизма, авангарда, психоанализа, богоискательства и прочих очень мудреных вещей, но зато им хватает ума наставить пушки на эти сложности и поставить всех умников к стенке, да еще и внушить к себе идейное благоговение среди казнимых поэтов и профессоров. Собственно, большевизм и фашизм — это восстание выкидышей прогресса против его сложностей и заморочек. И какое победоносное восстание!
Все это буквально предсказано у Достоевского в образе джентльмена с насмешливой и ретроградной физиономией, который однажды встанет, упрет руки в бока, да и предложит человечеству пожить «по своей глупой воле», а всякие хрустальные дворцы и мозговые химеры компьютерного царства пустить под откос («Записки из подполья»). Раньше легко было принять Ленина за воплощение этого пророчества (портретное сходство с джентльменом: и физиономия насмешливая и неблагородная, и руки в бока), но теперь очерчивается и более дальняя перспектива. Ведь Ленин, хотя бы по намерениям своим, и сам еще был строителем хрустальных дворцов, хотя бы и очень примитивной конструкции, а тот, кто придет, уже прямо станет посланцем "глупой воли". Трудно предположить, в какие формы это может вылиться. Но революции XX века могут показаться шалостями уличных забияк в сравнении с информационными бунтами XXI века. Это может быть и изощренная вирусомания, и какая-нибудь хитрая перенастройка сетей, — не обязательно луддитство с топором против компьютера.
Общий вывод тот, что любая диспропорция в развитии человечества рано или поздно находит насильственный и катастрофический выход, вслед за чем начинается пора отрезвления и мирного урегулирования социальных, демографических, а в будущем — информационных кризисов. Да, и красная, и коричневая чума в конце концов сошли с лица земли, но успели унести миллионы жизней! И мальтузианский вопрос постепенно решается, но тоже не бескровно — миллионы голодающих и уже умерших от голода. Поэтому и к следующей, все более явной диспропорции нужно отнестись как можно серьезнее и предугадать ее последствия заблаговременно. Это вопрос поглупения основной массы людей относительно на-копленного ума человечества. Если в XIX веке такими отверженными от материального прогресса и изобилия представали пролетарии, то как мы назовем эту растущую группу людей в XXI веке? Людьми "глупой воли"? Жертвами информационного взрыва? Юродивыми компьютерного века?
Сложность в том, что информационные богатства труднее распределить, чем материальные, хотя, на первый взгляд, верно обратное. Чтобы распределить кусок хлеба между пятью едоками, нужно поделить его на пять частей, т.е. создать предпосылку недоедания. А чтобы распределить одну идею между пятью умами, не нужно ее делить, напротив, она впятеро умножится, усвоенная каждым умом по-своему. Информационный капитал легко умножается и изживает категорию редкости, но зато приносит новую, еще неведомую нам трагедию — непотребляемого избытка. Ум, который не может воспринять какой-то идеи или информации, легко потребляемой другими, — это уже в зародыше злой, разрушительный ум. Непонимание — страшнее недоедания, потому что голодному можно дать хлеба, а непонимающему, "глупому" нельзя дать идеи — он ее не может потребить. Это как голодающий человек без желудка. Как его накормить? Нет ничего, что могло бы его насытить, потому что нехватка — не извне, не в скудости ресурсов, а в скудости самой потребляющей способности ума. И от этих непонимающих будут исходить соответствующие импульсы злой воли во всемирную сеть, построенную именно на прямом сотрудничестве и взаимодействии сознаний.
Глупость и ум, информационная насыщаемость сознания становятся более решающими факторами, чем материальная собственность, разделение на богатых и бедных. Бедные XXI века — это бедные разумом, непонимающие, неспособные вобрать в себя то, что является общепризнанным капиталом человечества: знания, идеи, информацию. В силу ограниченного срока жизни и нарастающего отставания от человечества, подавляющее большинство людей будут попадать в разряд бедных. Каким способом они отомстят человечеству за этот растущий разрыв? Разобьются ли они на подвиды и стаи, вроде черных, бурых и белых медведей, как те мультикультурные сообщества по признакам расы, этноса, пола и половых предпочтений, которые уже витают в сознании передовых постмодерных теоретиков, так что каждая группа замкнется в своем информационном биоценозе? В этом случае человечество, устоявшее перед ядерной бомбой, истребит себя бомбой информационной, — не уничтожит себя физически как вид, зато разобьется на мельчающие информационные, а затем и техно-генетические подвиды.
Одним из таких подвидов, наряду с "новыми глупыми", могут стать и "новые умные" — те, кого информационное общество отталкивает своим плоским интеллектуальным самодовольством. С этой точки зрения, беда инфосоциума — не его чрезмерная усложненность, а напротив, его поверхностная нахватанность, напичканность знаниями, которая заменяет привычку мыслить. По Теодору Розаку, философу и историку, автору "неолудитского" манифеста против инфократии, обилие данных глушит творческую способность ума. «Ум работает с идеями, а не с информацией. Информация может лишь с пользой иллюстрировать или декорировать идею...»(18). Культ информации обедняет мир идей, образов, интуиции и упраздняет разницу между телефонной книгой и "Илиадой" Гомера: то и другое просчитывается в байтах. Особенно пагубно, по Розаку, культ информации отражается на школе и подрастающих поколениях, которые глупеют в той же мере, в какой умнеют мыслящие автоматы.
Таким образом, информационное общество не только делится на мельчающие человеческие подвиды, но и выделяет из себя противников с двух сторон: мало понимающих и самых мыслящих. Неолудитами становятся и варвары, и аристократы духа.

* * *

Данный этюд не претендует выйти за пределы алармистского жанра. Алармизм (от английского "alarm" — тревога, сигнал опасности) — предупреждение общества о грозящих ему бедах и соответствующий стиль мышления, жанр научной литературы и публицистики. В какой-то степени можно назвать древнейшими алармистами библейских пророков. Светский алармизм Нового времени исходит из исторически сложившихся гибельных и саморазрушительных тенденций в развитии человечества. Мальтус на исходе эпохи Просвещения заложил основы алармистского дискурса, который в XX веке получил новый мощный импульс от экологов, защитников зеленой среды. После тревог, вызванных перспективами демографической и экологической катастрофы, надвигаются тревоги нового, информационного века. При этом алармистский дискурс следует отличать от революционного и утопического (хотя элементы всех трех соединяются, например, в марксизме), поскольку он предупреждает об опасности, бьет тревогу, но не обязательно указывает выход из кризисной ситуации или вообще предполагает возможность такого выхода. Знак тревоги — без указания выхода. Наученный опытом мальтузианства и экологизма, пессимистические пророчества которых все-таки не оправдались(19), я верю, что найдутся средства для разрешения и этого очередного кризиса... Но спасения заслуживает только тот, кто сознает опасность.
Двести лет спустя после Мальтуса в повестку следующего века встает закон ускоренного производства информации и как следствие его — растущий разрыв между человеком и человечеством.


Постскриптум. Постинформационный шум

Казалось бы, компьютер решает проблему сжатия информационных ресурсов в самой компактной и общедоступной форме. В ряде отзывов, поступивших на первую публикацию этой статьи в интернете(20), указывалось, что интернет — это и есть самое надежное средство умного распределения информационных потоков, так что каждый потребитель будет получать именно ту информацию, которую ему по силам усвоить. Но тут возникает новый круг проблем. Дело в том, что с интернетом каждый потребитель информации становится и ее потенциальным производителем, получает в руки совершенный механизм для неограниченного распространения своих идей, а чаще — для фиксации нерефлексивного потока сознания. Пропускная способность интернета в принципе бесконечна, а главное, обратима, так что от чтения до писания, а от писания до публикации неограниченным тиражом — всего лишь нажатие нескольких клавиш. Если дефицит бумажно-издательских ресурсов ограничивал доступ автора к печати множеством редакционных фильтров и цензов (образовательных, профессиональных, стилевых и т.д.), то теперь всякий желающий может наполнять сеть бесконечными страницами своей "ассоциативной прозы" или непринужденного разговора. Помноженный на ряды пользователей интернета, информационный взрыв усиливается в миллионы раз, повсюду распространяя свои шумовые волны, которые уже не несут в себе никакой информации.
Например, на первую публикацию этой статьи в сетевом "Русском журнале" пришло более сотни откликов, из которых 90% не имели ни малейшего отношения к теме или зацепляли ее, может быть, только десятым значением двадцатого слова. Это отмечалось и некоторыми участниками дискуссии, которые удивлялись или возмущались беспредметностью отзывов, которые так же относились к теме статьи, как кашлянье в концертном зале относится к исполняемой музыке. Статью окружил информационный шум, быстро перерастающий в грохот многостраничных беспредметных отзывов, — своего рода тяжелый металл, исполняемый на компьютерных клавишах.
Информационный взрыв — это лишь тлеющий огонек на пути к настоящей взрывчатке, постинформационному обществу, в котором любая осмысленная фраза моментально тонет в демократическом шуме, ибо у каждого — десять пальцев, а под ними — десятки клавиш, и отфильтровать этот поток практически невозможно. Результат — борхесовская "вавилонская библиотека", в которой есть все, что когда-либо было, будет и может быть написано, и «на одну осмысленную строчку или истинное сообщение приходятся тысячи бессмыслиц, груды словесного хлама и абракадабры. ...Для Библиотеки бессмыслица обычна, а осмысленность (или хотя бы всего-навсего связность) — это почти чудесное исключение»(21). Чем такая всеобъемлющая библиотека отличается от абсолютной неграмотности дописьменной эры? Для того чтобы произвести пьесы Шекспира или романы Достоевского, человечеству понадобилось несколько тысяч лет развития письменности. Но чтобы найти эти пьесы или романы в библиотеке, объемлющей все возможные сочетания знаков; чтобы отобрать среди мириад почти одинаковых текстов, различающихся одним или несколькими знаками, один наилучший вариант, для этого понадобятся уже не тысячи, а миллионы лет. Даже некоторые ученые, задыхаясь к концу XX века от избытка данных, считают, что легче и быстрее можно провести новый эксперимент, чем найти данные о ранее проведенных. Бесконтрольная и неорганизованная информация перестает быть ресурсом информационного общества — и превращается в его врага(22). Как ни парадоксально, но создать нечто из ничего легче, чем найти нечто среди всего. Потому что создание — акт органический, а поиск — процесс механический.
Рукописание создавало свои жесточайшие критерии отбора (культовая словесность и литературный канон, классика), книгопечатание — свои, более мягкие (профессиональная наука и литература), но сквозная Сеть все впускает в себя и почти ничего не выпускает, вырастая в "вавилонскую библиотеку", в свалку информационных отходов. Виртуальное пространство дешево, его не жалко, оно почти не превышает цены мусора, а значит, готово стать его безразмерным и вековечным хранилищем.
Но ведь это пространство моего сознания! И оно ограничено временем моей жизни! Виртуальное пространство, можно сказать, еще драгоценнее физического, потому что человек умирает быстрее земли и океана. То, что он считывает с экрана, отпечатывается в матрице мышления, заполняет нейроны мозга и мегабайты памяти. И здесь опять встает вопрос об отставании человека от человечества, а следовательно — об экологии сознания, об охране и фильтрации мозгового пространства. Теперь оно загромождается не только растущими в геометрической профессии объемами информации, но и обломками словесной энтропии, растущей в той же прогрессии по сравнению с ростом самой информации и еще более оцепеняющей и "оскучняющей" мозг. «Скука, по нашим представлениям, вырастает из нехватки стимулов (недостачи информации), но едва ли не чаще она возникает из чрезмерной стимуляции (информационной перегрузки). Подобно энергии, информации свойственно вырождаться в энтропию — шум, избыточность, банальность, — по мере того, как скаковой конь информации обгоняет медленную клячу смысла»(23).
На наших глазах информационное общество переходит в постинформационное, подхваченное новой ускоряющейся волной, новой, сверхгеометрической прогрессией, идущей поверх первой и ломающей ей хребет, — прогрессией беспорядочных и беспредметных текстов, нетематических суждений, безадресных выпадов, прерывистых и задыхающихся мыслей, произвольных знаковых комбинаций, — волной смыслового шума... "Бежит волна, волной волне хребет ломая».
Таким образом, непрекращающийся информационный трыв своим травматическим воздействием сулит еще долгую жизнь постмодерну.


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Эти данные взяты из книги: Wurman, Richard Saul. Information Anxiety. New York, London et al: Doubleday, 1989. P. 206, 6, 35. Автор вводит понятие «информационной тревоги» и так определяет его: «это расширяющееся зиянье между тем, что мы понимаем, и тем, что полагаем необходимым для понима¬ния. Это черная дыра между фактическими данными и знанием; информация не говорит нам того, что нам нужно или желательно знать» (Там же. Р.34).
2 Статья "Переработка информации и информационные системы". http://www.eb.com:180/cgi-bin/g?DocF=ma ... 15/38.html
3 Статья "Книгоиздание" из Британской энциклопедии. http://www.eb.com:180/cgi-bin/g?DocF=ma ... 38/14.html
4 Large Peter. The Micro Revolution Revisited. New Jersey: Rowman and Allanheld Company, 1984.
5 Средняя продолжительность человеческой жизни в начале нашей эры была 20—25 лет, в конце XVIII века - 35—40 (в Западной Европе и Северной Америке). См. статью "Биологический рост и развитие" в Британской эн¬циклопедии. http://www.eb.com:180/cgi-bin/g?DocF=ma ... 4/147.html
6 Herr Michael. "Dispathes" Cited in Cathy Caruth. Unclaimed Experience: Гпитпа, Narrative, and History. Baltimore and London: The Johns Hopkins UP, 1996. P. 10.
7 Trauma: Explorations in Memory. Cathy Caruth (ed.). Baltimore and London: the Johns Hopkins UP, 1995. P. 156.
Автор приносит благодарность Альбене Луцкановой-Вассилевой за указа¬ние ряда источников и материалов по теории травмы, которыми она с ним поделилась при обсуждении своего диссертационного проекта (университет Эмори, 1997).
8 Университет Эмори (Атланта, США), ноябрь 1996.
9 Профессор Tom Stenier из Bradford University (Yorkshire) разделяет индустриальную революцию на три стадии: (1) машины, которые увеличивают силу человеческих мускулов; (2) машины, которые расширяют возможности нервной системы (радио, телефон, телевизор; (3) машины, которые расширя¬ют возможности мозга (компьютеры). См.: Large Peter. The Micro Revolution Revisited. New Jersy: Rowman and Allanheld Company, 1984.
10 Man Paul de. Phenomenality and Materiality in Kant, in Hermeneutics: Questions and Prospects. Gary Shapiro and Alan Sica (eds). Amherst: University of Massachusetts Press, 1984. P. 19.
11 Цит. по кн.: Слово о книге. Афоризмы. Изречения. Литературные ци¬таты / Сост. Е. С. Лихтенштейн, М., 1984. С. 11.
12 Buckminster Fuller R. Synergetics. Explorations in the Geometry of Thinking. New York, Macmillan Publishing Со., Inc., 1975. P. XXV, XXVI.
13 Виндельбанд Вильгельм. Фридрих Гельдерлин и его судьба // Виндельбанд В. Избранное. Дух и история. М., 1995. С. 136, 137.
14 Хоркхаймер Макс и Адорно Теодор. Против всезнайства // Хоркхай-мер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / Пер. с нем. М. Кузнецова, М. — СПб., 1997. С. 258.
15 Виндельбанд В. Цит. соч. С. 136.
16 Хоркхаймер Макс и Адорно Теодор. Цит. соч. С. 257.
17 Хоркхаймер Макс и Адорно Теодор. Цит. соч. С. 258.
18 Roszak Theodore. The Cult of Information. A Neo-Luddite Treatise on High-Tech, Artificial Intelligence, and the True Art of Thinking. (1986) Berkeley et al.: University of California Press, 1994. P. 88.
19 См.: Эпштейн M. Зеленое и коричневое // Эпштейн Михаил. На границах культур. Российское — американское — советское. Н-Й., 1995. С.31 —38. http://www.russ.ru/antolog/INTERNET/esse_zelenoe.html
20 Информационный взрыв и травма постмодернизма. К вопросу об основном законе истории // Русский журнал. 1998. Октябрь. http://www.russ.ru/journal/travmp/98-10-08/epsht.htm Материалы дискуссии по адресу http://www.russ.ra/journal/travmp/98-10-08/epsht0.htm
21 Борхес Хорхе Луи. Вавилонская библиотека // Борхес Х.Л. Соч.: В 3 т. Рига 1994. Т. 1. С. 314, 317.
22 Naisbitt John. Megatrends. New York: Warner Books, Inc, 1982.
23 Klapp Orrin. Overload and Boredom: Essays on the Quality of Life in the Information Society. New York: Greenwood Press, 1986. Цит. по книге: Richard Saul Wurman. Information Anxiety. P. 38.

Оригинал: М.Н. Эпштейн "Постмодерн в русской литературе" - М. "Высшая школа" 2005
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Максим Борозенец 23 дек 2009, 01:07

Материал программный! Читать всем!
Верной дорогой идем, товарищи. Сначала экологию во дворе наведем, а потом в головах... ;)
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Олег Гуцуляк 23 дек 2009, 02:54

Информационный взрыв и травмА постмодерна
http://www.philosophy.ru/library/epstein/epsht.html
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4615
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Олег Гуцуляк 23 дек 2009, 03:01

«… Отсюда заострившаяся к концу XX века проблема многокультурия — множество субкультур притязают на то, чтобы стать полноценными культурами и заменить собой общечеловеческую культуру. Разговоры о «человечестве» и «человеческом» в кругу прогрессивных западных интеллектуалов так же нелепы и невозможны, как в марксистской партячейке начала века. Есть бедные и богатые, мужчины и женщины, "гомо" и "гетеро", черные и белые, люди с доходом выше и ниже, жители маленьких и больших городов... а "человек" — это просто вредоносный миф или глупенькая абстракция, созданная либералами-утопистами» [Эпштейн М.Н. Информационный взрыв и травма Постмодерна // Эпштейн М.Н. Постмодерн в русской литературе. – М. : Высшая школа, 2005. – http://www.philosophy.ru/library/epstein/epsht.html].

Иными словами, создается некое, мыслимое еще И. Кантом, единое естетическое сообщество (ценителей прекрасного): «В том обществе, в котором писал и мыслил Кант, консенсус сообщества в отношении прекрасного объекта мог восприниматься, по крайней мере в тенденции, как консенсус всего человечества … Массовая культура … взрывоподобно продемонстрировала многообразие “прекрасного” … “прекрасное” — это опыт сообщества; но именно в тот момент, когда сообщество действительно становится “универсальным”, в нем возникает необратимый процесс умножения обществ, плюрализации» [Ваттимо Дж. Прозрачное общество / Пер. с итал. Дм. Новикова. — М.: Логос, 2003. — С. 76-78].

В этом случае эмансипация означает «… радикальную эстетизацию существования, которой противостоят остаточное сопротивление, ностальгия по реальности, невротические потребности в успокаивающих и упорядочивающих горизонтах» [Ваттимо Дж. Прозрачное общество / Пер. с ит. Дм. Новикова. — М.: Логос, 2003. — С. 100].
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4615
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Максим Борозенец 23 дек 2009, 03:04

Олег Гуцуляк писал(а):Информационный взрыв и травмА постмодерна
http://www.philosophy.ru/library/epstein/epsht.html


Это ранний вариант статьи, весьма отличающийся от того, который я не поленился и сосканировал из книги. Там - как раз "травмЫ" 8-)

"В этом случае эмансипация означает «… радикальную эстетизацию существования, которой противостоят остаточное сопротивление, ностальгия по реальности, невротические потребности в успокаивающих и упорядочивающих горизонтах» [Ваттимо Дж. Прозрачное общество / Пер. с ит. Дм. Новикова. — М.: Логос, 2003. — С. 100]." - правильно! Хватит хихикать под Постмодернизм, где смех уже перешел в инерционную маниакальную фазу (эффект, обычно достигаемый Задорновым). Даешь новый классицизм! Но не классицизм черного Средиземноморья, а классицизм белого Севера! Даешь БОРЕАЛИЗМ!
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Максим Журкин 23 дек 2009, 21:48

Вообще из выше прочитанной мной статьи я понял, что сейчас такой преизбыток информации, что человек уже не способен её адекватно воспринимать. Идёт огромная инфляция идей. Если бы сейчас Карл Маркс придумал свою теорию, то это занудство никто и никогда не стал бы читать.
Ему бы удалось привлечь внимание к своим идеям, разве что, если бы он проповедовал их виртуозно отбивая дробь на барабане и шевеля ушами.
Аватара пользователя
Максим Журкин

 
Сообщений: 188
Зарегистрирован: 17 дек 2009, 18:00

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Максим Борозенец 23 дек 2009, 23:03

Так и есть. Я еще пару лет назад говорил, что философию должна преподавать блондинка в режиме "топлесс". А теперь думаю, что даже поп с анекдотами с амвона не прокатит. Думаю, из этого информационного шума рано или поздно родится новый Логос...
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Олег Гуцуляк 24 дек 2009, 04:04

Из Хаоса - Космос! :D :D
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4615
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: Информационный взрыв и травмы Постмодерна

Сообщение Олег Гуцуляк 07 июл 2015, 14:48

Статья Александра Неклессы «Окна в будущее: культура сложности и самоорганизации»
Социальная вселенная переживает исторический транзит в новое, неравновесное, возможно перманентно подвижное состояние. Сложившееся в эпоху Модернити мироустройство находится в кризисе, его основа – национальное государство, утрачивает прежнюю актуальность. Человечество, пребывая в ситуации борьбы за будущее, продуцирует инновационные формы политической организации общества: мировые регулирующие органы, страны системы, различного рода субсидиарные автономии и сепаратистские образования (квазисуверенные государства), геоэкономические интегрии, государства‑ корпорации, слабоформализованные политически влиятельные сообщества (антропо‑социальные структуры) и т.д. В дисперсной трансграничной среде все большее значение приобретает фактор социокультурной гравитации. Кризис феномена национальной государственности затронул как генетические конструкции культуры Модернити, так и охваченные/захваченные этой культурой территории, подчас симулировавшие институты национального государства без воссоздания его основы – гражданского общества. Предельные рубежи складывающейся планетарной системы: высокоорганизованное транснациональное неономадическое сообщество (Новый Север) и территории неоархаизации (Глубокий Юг), контролируемые полевыми командирами, использующие рецепты/ресурсы “трофейной экономики” и отмеченные метастазами культуры смерти. Усложнение социального космоса сопровождается аксиологическим и гносеологическим кризисом, стимулирует радикальную реорганизацию исследовательского процесса, прежде всего в социогуманитарных дисциплинах. Происходит обновление структуры и характера интеллектуальных корпораций, методологии познания‑действия‑управления, развитие высоких гуманитарных технологий, переоценка роли нематериальных активов, генезис сложноорганизованной личности, освоение ею новых когнитивных пространств и кодов высокоадаптивной самоорганизации. Антропологическая вселенная находится в преддверии “Большого взрыва” – масштабной антропологической и социальной революции.
http://www.politstudies.ru/files/File/2 ... KLESSA.pdf
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4615
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина


Вернуться в Традиция - Модерн - Постмодерн


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1