О неомарксизме

О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 сен 2013, 11:02

Алексей Цветков об Эвальде Ильенкове

http://alexeitsvetkov.wordpress.com/201 ... /ilienkov/

Когда начался военный конфликт между Китаем и Вьетнамом, он рыдал у радиоприемника и отказывался общаться с кем либо. Сартр мог бы написать о таком человеке роман, а Годар снять фильм, но они были слишком далеко.

40ые: Артиллерийская диалектика

Сын известного советского писателя, дружившего с Заболоцким, в войну дошел до Берлина офицером-артиллеристом и в первый же свободный час отправился поклониться могиле Гегеля. На фронте он заслужил два ордена и медали, но чаще показывал гостям папку с грифом «Только для фюрера», которую хранил как сувенир.

Между боями артиллерист читал «Феноменологию духа» по-немецки. Великая война была для него вооруженным конфликтом левого и правого гегельянства и у надгробия он поблагодарил философа за то, что наше гегельянство оказалось надежнее и подняло над немецкой столицей свой флаг, а не наоборот.

Германофилом Ильенков остался на всю жизнь: переводил Канта и Лукача, печатал свои книги на трофейной немецкой машинке, рисовал собственные декорации к «Золоту Рейна» и лично знал в Москве всех стоящих исполнителей Вагнера, партитуры которого читал перед сном, чтобы привести в порядок сознание.

50ые: Термоядерный пожар в университете

После смерти Сталина он преподает в МГУ и пишет собственную «Космологию». Из его фронтовой шинели, которую он так долго не менял на пальто, вышла целая «семья» лучших советских интеллигентов-шестидесятников, да и многие будущие диссиденты и эмигранты.

Чему он их учил? Внутренние противоречия – двигатель любого развития. Границы проходят внутри вещей и явлений и главным законом бытия, условием существования, является столкновение любого явления с самим собой.

Ничто это наиболее общая форма Нечто. Пространство и время есть только способы перехода качества в количество.

Правильно и глубоко понять самую ничтожную часть мира означает понять всю нашу реальность целиком.

Но любимая идея Ильенкова – делегирование своего смысла как условие всякого проявления. Всё становится «собой», лишь покинув отведенные ему пределы и границы, как актёр в театре становится собой, только изображая другого. Человек становится человеком в результатах своей деятельности.

В наиболее общем виде такая логика приводит философа к тревожной идее, которую он не озвучивает перед студентами, но излагает в «Космологии»: окончательный смысл разумной жизни в космосе реализуется только после самоликвидации самой этой жизни и самого этого космоса. Смысл материального бытия открывается в термоядерном пожаре. Стопроцентный атеист Ильенков пишет марксистский апокалипсис, собственную программу конца света.

Остывание, замедление, угасание, энтропия, потеря силы – вот главный закон космоса. Разум появляется во вселенной как обратный энтропии процесс, как вызов фатуму, способный вернуть реальность к состоянию изначального плазменного взрыва и «перезагрузить» всю энергию космоса, не оставив ни одного атома на прежнем месте. Дать миру ещё одну «огненную юность». Человек есть уникальный инструмент самопонимания, самоуничтожения и самовозрождения вселенной. Освоение атомной энергии лишь первый намёк на нашу главную миссию — великое жертвоприношение, ради которого мы здесь.

Мало у кого с такой бесстрашной точностью выражен фаллический революционный пафос модерна, стирающего границу между мертвым и живым в акте созидательного разрушения. Космология Ильенкова возвращает нам пафос ведических гимнов — Шива, танцующий с огнем в многочисленных руках, творит и сжигает миры бессчетное число раз. Но место Шивы занимает человек бесклассового будущего, свободный от душеспасительных иллюзий и страха смерти. Человек как самая парадоксальная фигура атомного конструктора, рассыпающая весь конструктор ради возврата энергии в мир.

Студенты оттепельных времен, увлекавшиеся Рерихом и йогой, передавали машинопись «Космологии» друг другу. Именно ильенковская логика позволит математику и диссиденту Шафаревичу «разоблачить» коммунизм как тайный культ небытия и отрицания основ жизни.

Термоядерный пожар последней революции не мог понравиться и советской цензуре.

В Италии его книгу взялся публиковать Фельтринелли, известный у нас как первый издатель «Доктора Живаго». В Европе же Фельтринелли помнят как «красного миллионера», ненавидевшего капитализм и мечтавшего о мировой революции. На личной яхте он доставлял оружие из Магриба, чтобы создать «сеть городских партизанских ячеек», финансировал «Красные бригады» и в итоге подорвался на собственной бомбе. В текстах Ильенкова красного миллионера подкупило гамлетовское переживание бытия.

60ые: Коммунизм через 20 лет

Теперь его выпускают в Европу. Но даже там он курит только крепкие кубинские сигареты, потому что поддерживает тропический социализм, а не западные табачные корпорации. В танцующем и бунтующем мире 60ых марксизм переживает второе рождение. Маркузе, Фромм, Адорно, Хабермас… Ильенков чуть ли не единственный с советской стороны, кто может дискутировать с ними на одном уровне.

Их богемным радикализмом так легко очароваться. С ними дружат сюрреалисты и рок-звезды. Их цитируют на митингах восставшие студенты. Они жонглируют феминистскими, структуралистскими и психоаналитическими словечками, сидя в модных кафе и рассуждая о товарном фетишизме, организующем наш внутренний мир по принципу супермаркета с его иерархией товаров или о культурной индустрии, которая присваивает любые протестные формы, но не сами протестные функции. Советский Союз для них это «деформированное бюрократами рабочее государство» или даже «государственный капитализм», который так и не стал социализмом и вынужден каждый день выдавать желаемое за действительное, приучая к дежурной лжи всех своих граждан. В любом случае, СССР прочно занял своё место в рыночной «миросистеме», уступив революционную роль маоистскому Китаю.

Но Ильенков не очаровывается даже втайне и всерьез спорит, выискивая смутные места в их красивых рассуждениях. Одной из фатальных ошибок нового поколения западных леваков ему видится противопоставление двух Марксов: молодого романтичного гуманиста и позднего строгого экономиста.

Поздний Маркс исследовал главный источник отчуждения — противоречие между коллективным характером труда и частным характером присвоения результатов этого труда. В итоге, человек ходит на работу, которую ненавидит, чтобы купить вещи, которые ему не нужны и принести прибыль людям, которых он не знает. Именно это ощущение, что ты проживаешь не свою жизнь, в превращенных формах массовой культуры порождает культ зомби, из которых выкачали жизнь, условно живых мертвецов, а так же вампиров и зловещих инопланетян, использующих нас в своих непонятных целях. Ильенкова смущало, что «новые левые» всё реже говорят о политэкономическом решении проблемы отчуждения и всё чаще противопоставляют отчуждению художественное «остранение» в новом искусстве, обратно направленное автоматизму восприятия и поведения. В игровых формах нового искусства и контркультуры левацкая богема находила все то, чему не позволено состояться в реальности, что не может быть реализовано политически, все отложенные возможности и напрасные мечты. Так событие Революции подменяется местом Галереи.

Из МГУ его всё же вычистили за «извращение марксизма». Но это не помешало писать статьи для толстых советских энциклопедий и заниматься «наукой о мышлении». Это даже не помешало самым верным ученикам ильенковской школы приложить руку к новой программе партии.

К той части, которая про будущее. Рост потребления + воспитание нового человека + автоматизация труда дадут нам возможность достичь коммунизма. Устно добавлялось, что это можно сделать за 20 лет. Сфера общедоступного расширится настолько, что сфера «товарного» исчезнет, уступив научно организованному распределению всего и весь мир будет устроен как одна большая библиотека. Советская фантастика наконец станет реальностью. Состоится антропологическая революция, сдвиг всех отношений от конкуренции к симбиозу. Талант станет нормой, а бездарность – патологией. Продолжительность жизни, как рассчитал Ильенков, поднимется до 130 лет.

Его внимательно читают Стругацкие периода «Трудно быть богом». Хотя полнее всего ильенковская космология проступит у них позднее, в «За миллиард лет…», где ученые понимают, что их наука с неизбежностью готовит конец света, старый мир магически сопротивляется и правильного выхода из этого нет.

Педагоги-новаторы, назвавшиеся «коммунарами», обсуждают с Ильенковым, как переделать школьную программу, чтобы воспитать за 20 лет новых людей. Гораздо раньше, впрочем, и «коммунаров» упразднят, и у Стругацких перестанут выходить новые книги, и в Европу таких, как Ильенков выпускать снова перестанут.

70ые: Видеть чужими глазами

После оттепели в безвоздушные брежневские годы общим настроением повзрослевших и постаревших мечтателей становится уход в частные практики: совершенствуй профессию, коллекционируй что-нибудь, учи язык и расти детей достойными и культурными людьми, а с коммунизмом там видно будет…

Ильенков поворачивает эту тему «малых дел» по-своему. Бывший сокурсник предлагает ему проверить собственную теорию сознания на практике в загорском интернате для слепоглухих детей.

Откуда берется личность? Из чего она собирается? Когда Ильенкова лукаво спрашивали, насколько процентов человек социален, а насколько биологичен, советский философ отвечал: «Социален на 101 процент». И значит, человек рождается на несколько лет позже своего физического появления на свет и обычно умирает несколько раньше физической смерти.

Сознание человека можно «спаять» так же, как радиоприемник, если иметь перед собой схему и понимать принцип действия. Ильенков любил собирать собственные модели магнитофонов и телевизоров, часами возился с паяльником и признавался, что именно в эти часы к нему приходят самые точные и оригинальные мысли. А если наскучивали железные детали, он занимался переплетным делом. Поврежденного человека можно заново переплести, как книгу.

Главное отличие человека от животных — способность пользоваться языком, но язык возможен только там и тогда, где человек научается смотреть на себя глазами других людей и, в конце концов, глазами всего человечества.

В загорском эксперименте это было воплощено буквально – научить детей «видеть» чужими глазами, а в самых сложных случаях воспринимать всю внешнюю информацию через окружающих.

Сотни раз он берет их руки в свои, прежде чем они сами смогут сделать элементарный осмысленный жест. Учит мыслить пальцами, чтобы освоить рельефно-точечное чтение и затем постепенно развивать устную речь.

День за днем Ильенков занимается со слепым мальчиком, чтобы развить у него музыкальный слух.

Они запомнят его волшебником, пришедшим к ним сквозь безмолвие и тьму, чтобы учить их превращать действие в жест, жест в знак, знак в слово. Волшебником, открывшим окно знания в их наглухо захлопнутой вселенной. Этой своей работой он гордился больше всего.

Четверо его слепоглухих воспитанников, благодаря ильенковским «сенсомоторным схемам», научились говорить, писали стихи, получили высшее образование и даже защищали научные работы по психологии и математике. Подобных результатов не было до этого нигде в мире.

Кухня Ильенкова в Камергерском переулке стала одним из самых интересных интеллигентских клубов застойных лет. Со всеми полагающимися бардами, актерами Таганки, кибернетиками, методологами, писателями-фантастами, изобретателями из провинции и заграничными гостями из партизанских движений третьего мира. Но сам Ильенков на этой кухне обычно больше слушал, чем говорил и перемигивался с изумрудным богомолом, жившим тут же, на цветах. Богомола философ считал самым грациозным из тех животных, каких можно завести дома.

Когда все уставали от бесед, на «ильенковских» самодельных магнитофонах слушали Галича или «Джизус Крайст — суперстар».

К «дурной оригинальности» западной контркультуры, впрочем, хозяин кухни так и остался строг, страстно и старательно объяснял, что американские хиппи это социальная энтропия, остывание, согласие с уходом из Большой Истории ради личной иллюзии. Смысл оригинальности состоит вовсе не в том, чтобы изо всех сил выпячивать свою «от других отличность», а в том, чтобы лучше, чем другие, выразить Всеобщее. А вот в поп-арте и концептуализме Ильенков видел веселое презрение буржуазного человека к самому себе.

Переплетный нож

В отличие от большинства своих собеседников (Зиновьев, Щедровицкий, Мамардашвили, Пятигорский), он никогда не пытался быть денди, скорее сохраняя некоторый внешний лунатизм, равнодушие к своему облику. А «длинноватую» прическу объяснял тем, что редко вспоминает о парикмахере.

Вагнеровский драматизм и контрастность, которые он так ценил в бытии, с годами проступили и на его собственном лице. Теперь он стал почти пенсионер. Но Ильенков ждал не пенсии, а коммунизма. И сделал для реализации партийной программы всё, что мог себе представить.

Новый человек не возникает. Отчуждения и опредмечивания стало не меньше, а больше. Товарно-денежные отношения не испаряются и советская государственная собственность так и не становится по-настоящему общенародной. Ценности не упраздняют цен, но скорее наоборот, уступают им. Официальные разъяснения о том, что при социализме цены товаров «справедливые», а при капитализме – нет, представлялись Ильенкову дремучим восточным убожеством, а не марксизмом. Следующий за революцией шаг к изменению общества так и не был сделан.

Философ чувствовал себя более не способным к производству смысла и продолжению космической войны с остыванием вселенной и рассеиванием первичного света. Впадал в чёрную алкогольную меланхолию, а вместо ответа на любой философский вопрос, всё чаще проговаривал свою любимую считалку про десять негритят.

Его повзрослевшие университетские ученики покупали с рук джинсы и замшевые пиджаки «как у Сержа Генсбура», интересовались восточным мистицизмом и возможностью эмиграции и, конечно, посмеивались над ретроградным ленинизмом учителя и над его трогательной любовью к «Софье Власьевне».

20 лет ожидания коммунизма прошли и Ильенков, похоже, был последним, кто вообще об этом помнил и переживал это как личное поражение. Но прописанные ему советские антидепрессанты незаметно от семьи прятал под подушку.

Философ хорошо знал анатомию и перерезать себе артерию на шее ему не составило большого труда. Он сделал это переплётным ножом, который сам когда-то переточил из пилы. По законам диалектики любое орудие может превращаться в оружие, как рабочий может превращаться в солдата.

Захлебываясь кровью, он вышел из квартиры и рухнул на лестнице, в миниатюре совершив то, в чем видел конечную цель всей разумной жизни. Триумф диалектики бытия есть момент возврата к большому взрыву — плазменное самоубийство реальности. Мыслящий человек в своей разумной деятельности стремится воспроизвести всю существующую природу целиком.

Мне хватило бы только его биографии, чтобы объяснить кому угодно, чем был советский век и что вообще такое модернистский проект переделки мира и человека.

В этой татлинской башне скручиваются красный флаг над Рейхстагом — «зрение» слепых детей — нестерпимая атомная вспышка, заливающая небосвод — портреты Мао на стенах захваченной студентами Сорбонны – термоядерная перезагрузка мира через финальное космическое жертвоприношение.

По любимому ильенковскому парадоксу, полный смысл «советского» может открыться нам только сейчас, после того, как оно закончилось и остыло.

Мы не помним и никак не используем того, что было здесь не так уж и давно. И значит, мы заслуживаем всего, что с нами здесь случилось и случится.

Источник – Prime russian magazine №5(20) . Марксизм.
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 сен 2013, 11:06

Алексей Цветков:

По-моему, подавляющее большинство наших левых, включая самых образованных и молодых, следуют в своих рассуждениях довольно реакционной и наивной логике "золотого века". Например: есть свое и естественное представление о сексе и есть навязанное нам капитализмом. Или: жил-да был не отчужденный гармоничный субъект, а потом пришла буржуазия и "отчуждила" его, отчего он теперь страдает по своей утраченное гармоничности. Даже если прямо это не утверждается, само построение аргументации левых подразумевает это "правильное", а потом "испорченное" состояние человека и общества.

По-моему марксист не может так странно рассуждать и одному конструкту (субъекта и его желаний) марксист противопоставляет другой конструкт, а вовсе не "естественность" и "подлинность" в их "верной форме". Любое желание получает форму, заданную обществом и его классовой структурой. Мы выступаем за одну модель общества против другой.

Противопоставлять "своё, гармоничное, естественное" навязанному нам системой ("не естественному") - это морализм и метафизика, генетически свойственная правых романтикам. Нет? Субъект, который претерпевает отчуждение, манипулирование и т.п., никогда не существовал в некоем первоначально-гармоничном райском состоянии-времени-месте. Диалектический парадокс здесь в том, что само представление о таком (будущем) субъекте и его возможность появляются как исторический горизонт отчуждающей системы, как её революционное следствие, а вовсе не как утраченное нами сокровище "подлинности". Да или нет? Или я чего-то не понимаю в собственной системе идей?
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 сен 2013, 11:09

Лола Кантор:

Хочу вставить свое мнение в дискуссию о статье Алексея ЦВЕТКОВА про философа-марксиста Э. ИЛЬЕНКОВА. Это будет не по поводу нюансов марксистско-ленинской философии - после того как я сдавала кандидатский минимум на истфаке МГУ, книжек по этой теме в руки не брала. (И, к стати, не сдала: мой реферат по «философии», написанный о В.- Г. Вакенродере, у меня не приняли с мотивировкой, что такого мыслителя нет). Но из м.-л. литературы хорошо врезался в сознание принцип уголовного права, который Ильич, проводил в своих работах неукоснительно: ищи кому это выгодно.

Я думаю, что нынешние споры в публичном пространстве о том, что такое творческий марксизм, в отличие от сталинского безобразия, случившегося в России – это часть советской реставрации, которая надвигается стремительно и с разных сторон. Когда она идет сверху – мы это все хорошо видим и возмущаемся, подписываем виртуальные письма. Внутри самих себя происходят те же процессы. Я понимаю вас очень хорошо, мои московские друзья и друзья друзей. Вам надоел этот якобы капитализм (то есть весь этот тяжелый пост-советский гротеск). И это, конечно, объективно благоприятный момент для творческих марксистов своего советского закала, из 1960-х, включиться в дискурс. С другой стороны наступают «новые левые»: часть из них – добросовестные западники, которые увидели, что для того чтобы стать западником на самом деле, надо быть нео-марксистом, и лучше радикальным, иначе попадешь не в ту компанию (западный интеллектуал тем и отличается от восточноевропейского, что в его внутреннем компасе нет «полюса абсолютного зла», воплощенного в ленинизме). Возможно, что вторые – это дети первых, и винтажные первые издания Лифшица у них с дедушкиной полки.

Но важно то, что все это в сумме набирает критическую массу именно сейчас, когда идет откат к совку в административной, репрессивной, внешнеполитической, риторической и прочей сфере. Романтизируя и облизывая марксизм, интеллектуалы работают не на себя, НЕ НА СВОБОДУ, а на «них».

Говоря о том, что марксизм в России был неправильно истолкован и возможны другие пути и варианты, не забывайте, что Россия не улетела в космос. «Они» очень обрадуются такому повороту мыслях, у них нет никакой своей философской и теоретической базы. Но они-то имеют в виду реставрацию не в белых перчатках настоящего марксизма, а по полной.

Ну вот, голос либерального демократа прозвучал. Теперь бросайтесь на меня. А я лично всех вас люблю и эти проблемы считаю своими вдвойне - как гражданин обоих миров.
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 сен 2013, 11:49

Владислав Софронов-Антомони
——————————————
ПОЧЕМУ Я МАРКСИСТ. БЕЗ ЗНАКА ВОПРОСА


В настоящей статье я попытаюсь показать, что марксизм сегодня и здесь по факту является, во-первых, единственной на данный момент традицией европейского философского типа; во-вторых, из всех представленных на «интеллектуальном рынке» теорий он по-прежнему обладает наибольшей эвристической силой в объяснении сегодняшних социальных и культурных процессов. А причины скептического к нему отношения могут быть найдены в уникальных социальных процессах и «констелляциях», которые мы находим сначала в истории Советского Союза, а затем в специфике текущего исторического момента – реставрации капитализма на пространстве бывшего СССР.

Но прежде чем перейти к объективному анализу, мне понадобиться небольшое


Биографическое отступление

Я поступил на философское отделение исторического факультета Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина в 1985 году. То время было для советского марксизма уже непосредственно приближающемся к низшей точке спада. Хотя первых два курса нам активно преподавали историю и теорию марксизма, требовали много конспектировать классиков, но все это было уже «на излете».

Авторитет марксизма сохранялся у студентов первых курсов только до определенного момента. Собственно, степень созревания студента косвенно определялась по тому, насколько быстро он начинал заниматься современно западной философией (и шире — западной философией) и историей философии. Причем и в том и в другом случае «марксистскому подходу» отводилось пара страниц ритуального вступления в курсовую или реферат, а далее изложение шло как бы «объективно». Среди студентов ходили предания о героях, позволивших себе писать работы о запрещенных философах типа Хайдеггера и о проблемах (вплоть до отчисления), с которыми этим студентам приходилось сталкиваться в связи с таким выбором. Я тут говорю о «продвинутых» студентах, поскольку большая часть нас, как и везде, просто «отбывала срок». Как раз эта большая часть чаще всего и «занималась» марксизмом, поскольку это было легче и беспроблемнее.

В тоже время большая часть преподававших марксизм была вполне искренна. Хотя и они в основном просто тянули лямку и творчеством в своей области не были озабочены. Господствовал кондовый советский истмат/диамат и преподаватели делились не на тех, кто выходил или нет за эти рамки, а на тех, кто вдалбливал в нас его и тех, кто терпеливо стремился донести его до нас. Я не припоминаю, чтобы кто-то из преподавателей что-либо серьезно мог сказать о «другом марксизме» (советском ли — Ильенков, Лифшиц, западном ли). Более того, совершенно очевидно, что современный западный марксизм был известен преподавателям еще меньше западной немарксистской философии.

Таков был «фон» на котором я впервые встретился с марксизмом. Далее я попытаюсь кратко описать ряд объективных и субъективных причин того, почему значительное количество времени после этой первой встречи марксизм меня не интересовал. Здесь только комплексное понимание этих причин может дать более-менее полную картину, но начну все же с субъективного фактора (рассматриваю себя как типичного представителя своего поколения в типичных условиях).

Моя «инициация» и инсайт по поводу того, каким захватывающим приключением и предприятием человеческой мысли является философия, произошли довольно поздно и были связаны с Кантом и Хайдеггером. Но в этих сугубо личных воспоминаниях если и есть интерес, то только тот любопытный штрих, что оба — максимально далеки от марксизма. Следующий этап моих интересов в философии был уже совершенно типичен для моего поколения — структурализм (прежде всего Тартуско-Московская семиотическая школа) и постструктурализм (французский).

Невозможно не признать грандиозную увлекающую силу постструктурализма. Огромный интеллектуальный дар авторов этого направления, удивительная способность показывать в совершенно обычном какие-то неожиданные и увлекающие перспективы продумывания — все это (и еще ряд объективных факторов, о которых ниже) не могло оставить равнодушным молодого человека, интересующегося философией.

И все же. В самом сосредоточии этой философии и этого мировоззрения присутствует удивительный разрыв. С одной стороны, постструктурализм может показать как за одной фразой или, скажем, за подписью к документу, может стоять огромное количество самых глубоких и далеких предпосылок, следствий, знаков и процессов. С другой стороны, фундаментальным положением выступает то, что язык это все, что доступно нашей мысли, адекватным ей объектом исследования может быть только язык: «…ибо мысль не может существовать вне языка» (М. Фуко). Мы никогда не можем выйти за пределы языка, к некоей вне-языковой реальности. В некотором смысле вытекающая из неисчерпаемого богатства языка плодотворная сосредоточенность на нем является следствием того, что нам просто ничего другого не остается.

Я достаточно быстро осознал этот разрыв и даже выразил его для себя как проблему, но долго мирился с ней как с безусловной данностью. И все же: здесь налицо глубочайший разрыв не только в самом мировоззрении, но и разрыв со всей предыдущей философской традицией (как она развивалась до «лингвистического поворота» ХХ века). Философия всегда претендовала на постижение истины и даже Истины. Оставаясь собой она (философия) не могла и не может отказаться от этой претензии [1]. Сколько бы я ни читал тогда о смерти философии и «конце больших нарративов», проблема выхода за пределы языка продолжала «интеллектуально беспокоить» меня.

Следующим этапом, который можно вычленить при экскурсе в прошлое типичного представителя своего поколения, была «философия тела». В отечественной ситуации это направление связано, конечно, прежде всего с творчеством Валерия Александровича Подороги. Невозможно отрицать то огромное влияние, которое его книги оказали на молодежь конца 80-х — начала 90-х. Тем не менее теперь я вижу, что он вдохновлял нас скорее особой манерой письма, стилем, нежели концептуально. (Это ни в коем случае не упрек, а если и упрек, то только самому себе.)

Более важным для попыток «решения» отмеченного разрыва (а он касается самой сути отношений философии и мира, то есть самых важных ее мировоззренческих и концептуальных оснований) было знакомство с феноменологией Мориса Мерло-Понти. Вот как он затягивает разрыв: да, существует психофизиологическая проблема, проблема разной онтологии психического и материального, эта проблема фундаментальна. Но есть в мире привилегированное, исключительное место — наше тело. С одной стороны, оно — являясь одним из физических объектов в ряду любых других физических объектов — так же чуждо нашему разуму, как какая-нибудь далекая звезда. Но с другой стороны, между моим разумом и моим телом нет никакого «зазора». Между моей мыслью о том, что я поднимаю руку и моей поднятой рукой нет никакого промежутка. Я полностью располагаю своим телом, оно есть то «место», в котором фундаментальный разрыв «не существует». Но этот ход не решил проблему. Он подводит к пониманию, что за пределы языка можно вырваться, но оставляет нас замкнутыми в одном единственном физическом, вне-языковом объекте — в нашем теле. «Тело» здесь не решение проблемы, а, скорее, указание на нее, ее подтверждение.

Поэтому следующим этапом в попытках понять, где можно найти решение проблемы «разрыва», для меня стал Гуссерль. Выход за пределы языка, преодоление разрыва, неизмеримо более широкая (чем «тело») концептуальная перспектива — все эти горизонты гуссерлевской феноменологии можно в данном случае обобщить такими привлекающими чертами его философии, как: заложенное в основание феноменологии стремление быть комплексной наукой; выход к понятию и описанию «жизненного мира». Не говоря уже о скрепляющем все части этой концепции понятии «интенциональности», которое является, пожалуй, самым значительным вкладом в исследование проблемы субъект-объектной дихотомии (а к ней восходит упомянутая проблема разрыва между языком и внеязыковой реальностью) в модерной буржуазной философии со времен Канта.

Но почему же феноменология все-таки не удовлетворяет поискам знания, находящегося на уровне сегодняшнего дня? Вот это нельзя понять, не рассмотрев уже сначала объективные причины спада интереса к марксизму и объективные же причины его (интереса) возрождения.


Победа и поражение марксизма в СССР

Вплоть до второй половины 90-х такие важнейшие, центральные категории марксистской классики, как товарный фетишизм, эксплуатация, наемный труд, отчуждение, классовая борьба и мн. др. не были даны нам «в опыте», были чисто умозрительными, абстрактными категориями. Здесь диалектический парадокс: было построено общество, обладающее совсем другими принципами своей организации, чем у буржуазного общества. Но, доказав тем самым свою созидательную социальную силу, классический марксизм утратил в этом новом обществе свою объясняющую, эвристическую силу. (Но только до определенной меры! И к самому позднему брежневскому социализму отлично приложим марксистский метод, но прилагать его надо было в новых обстоятельствах. Для этого нужны были мыслители живого марксизма. Почему их не было, см. ниже.)

Формирование финансового капитала, борьба за сокращение рабочего времени, меновая и потребительная стоимости — эти понятия «Капитала» ничего не говорили моему поколению в 80-х. Это было не про нас — и спасибо, кстати, СССР за это. Понятно, что для тех, чья профессия — потенциально — в том, чтобы применять прочитанное в книгах к осмыслению окружающей реальности и наоборот, классические марксистские тексты 19 — начала 20 веков были тогда не актуальны.

И инерция этой «неактуальности» чувствовалась очень долго, даже когда актуальность было налицо. Пример: уже в самом конце 90-х я предложил главному редактору «Логоса» сделать номер о консюмеризме. После этого я начал разговаривать с коллегами о возможности написания материалов. Прекрасно помню как в 99 (!) году на меня косо посматривали: «Какая “критика общества потребления”, сколько можно жить в этой совковой проблематике из прошлого». (Кстати, относительная неудача этого номера тоже доказывает вышесказанное — даже в самом конце 90-х «интеллектуалы» носили на глазах «шоры Деррида», жили идеологическими иллюзиями. Это и к вопросу о запаздывании общественного сознания в отношении к общественному бытию.)

Так что «марксизм не работает как эвристическая теория» только в головах «вечных вчерашних по-советски». Это еще один парадокс: не видят актуальности Маркса, обвиняют его в архаичности люди, сами оставшиеся далеко в прошлом. Только теперь, когда Советский Союз все дальше уходит в прошлое, можно понять, насколько иным было то общество в сравнении с «нормальным капитализмом», нынче переваривающим Россию. Сама трудность демонтажа СССР как особого мира доказывает это. Символично, что строители, ломавшие гостиницу «Москва», не уложились в отведенные сроки — ее стены оказались так прочны, что работа шла гораздо медленнее, чем предполагалось.

Кроме неактуальности (в отмеченном смысле нашего незнакомства с реалиями капобщества) классического марксизма для советского человека была еще одна важнейшая причина спада интереса к этому учению. И здесь опять-таки спад интеллектуальный неразрывно и диалектически связан с социальными процессами.

СССР, при всех его достоинствах, обладал и огромными недостатками. Природа СССР и баланс его плюсов и минусов — предмет необъятной литературы, яростных споров на протяжении почти ста лет. Поэтому в настоящей статье я отмечу только то, что важно в этом более-менее частном контексте.

В интересующем нас сейчас разрезе о природе СССР можно сказать так: наряду с преобразованием социума на принципиально новой экономической основе (общественная собственность на средства производства, планирование, монополия внешней торговли и многое другое), в советском обществе оказалась свернута та демократическая составляющая, которая, по замыслу и Маркса и Ленина, должна была сопровождать обобществленное и плановое народное хозяйство. Власть и управление, которые должны были быть «распылены» внизу, были узурпированы новой бюрократией. (Почему это произошло — предмет еще одной немаленькой библиотеки. Здесь скажу только, что неудачи революции никто более честно и критично не исследовал — и по отношению к себе тоже — чем левая оппозиция в партии большевиков и ее наследники в интернациональном масштабе.)

Итак, широкая демократическая дискуссия, самодеятельность масс были в СССР невозможны. Но марксистская теория по определению, по природе своей связана с социальной практикой! Поэтому в переродившемся Советском Союзе, где самодеятельность человека и коллектива была крайне сужена, не могла появиться и значимая марксистская теория. Абсолютно закономерно, что последняя вспышка живой интересной марксистской мысли в СССР приходится на 20-е годы. А дальше все погрузилось в бесконечное строительство голых абстрактных схем, которому практически целиком посвящена вся советская марксистская литература [2]. Не думаю, что в этих горах шлака когда-нибудь удастся найти так уж много зерен живого и актуального сегодня знания — хотя рад буду ошибиться.

Причем эта голая абстрактность — «тоска зеленая», здесь «тоска красная» — присутствует даже у лучших представителей советского марксизма (и даже у их наследников сегодня). И — как всегда — эта невозможность мыслить и действовать свободно если не выжигает интеллектуальное поле дотла, то вытесняет мыслительную работу или в философию искусства (линия Лифшица) или в историко-философские реконструкции (линия Ильенкова). Но они остаются только хранителями, а не распорядителями и «актантами» живого марксизма.

Сведенный к голым схемам, превращенный в догму марксизм только проиграл. Его развитие в СССР практически остановилось. Поэтому так революционно звучал в 80-х постмодернизм. Поэтому широкую демократическую дискуссию, которой так не хватало советскому марксизму, приходилось проходить «индивидуально», «проживая» реставрацию капитализма и прочитывая книги. Поэтому так затянулось возвращение к пониманию актуальности и эвристичности марксизма сегодня.

Итак, «уход» из жизни советского человека данной в опыте реальности, на которой сформировался классической марксизм (эксплуатация, товарный фетишизм, рынок и т.д.) — с одной стороны [3]. С другой — недействующая советская демократия. Это не Сцилла и Харибда, это молот и наковальня, которыми прежде живое и плодотворное единство теории и практики — марксизм, было сплющено в плоскости «кратких курсов».


Специфика текущего момента

Историческое движение ничего не гарантирует, только дает возможность. Уход в прошлое СССР, реставрация капитализма — эти тектонические сломы могут дать материал для комплексной теории (каковой и является марксизм), а могут и ослепить отдельными своими феноменами. А когда отдельный частный феномен выхватывается и гипостазируется — возникают идеологические иллюзии, на которых строятся яркие, но однобокие теории (теория постиндустриального общества, «нового класса» и т.д.). С этой «частичностью» восприятия и опыта связан второй аспект затянувшегося ренессанса марксизма.

Поскольку философии в СССР учили в очень немногих вузах, наш студенческий коллектив был интернациональным. Сегодня я поддерживаю отношения со многими своими однокашниками, живущими в новых независимых государствах. И вижу, что марксизм там еще менее развит, чем в России. И связано это, по-моему, вот с чем.

Смена советского социализма постсоветским капитализмом не единомоментный процесс. Он, как видим, занимает годы и десятилетия. Рынок как основа социальной связи постепенно вытесняет прежнее социальное устройство. Постсоветская специфика этого процесса такова, что первоначально капитализм приходит в своем соблазнительном обличье. Мои однокурсники — ныне сотрудники образовательных и научных учреждений — получили возможность более-менее свободного доступа к неограниченному объему информации, возможность путешествовать по миру, в конце концов — не стоять в очередях за удобными ботинками. Но одновременно капитализм еще не успел демонтировать окончательно остатки того безусловно положительного, что было в советском строе: отсутствие страха потерять работу, недорогое жилье, развитые и — в общем и целом — продвинутые системы здравоохранения и образования. В специфике текущего момента могло показаться, что мы движемся от строя со своими плюсами и минусами к строю с одними плюсами. Но это только краткий исторический момент. Логика становления капиталистического типа общественных отношений неотвратимо ведет к системе, где главный принцип — «будь эффективным или сдохни». Рынок, продажа труда на рынке, эксплуатация, соревнование всех со всеми, победа (для немногих), поражение (для большинства) — вся эта повседневность все более и более становится нашей повседневностью, все меньше остается места чему-то Иному. Но это повседневность, в которой формировался классический марксизм. По мере ее укрепления, будет неизбежно расти интеллектуальное и практическое влияние марксизма, понимание его неустранимой теоретической и практической значимости [4]. Т.е. возвращение интереса к марксизму точно коррелирует со становлением капитализма в пространстве бывшего СССР, а в масштабах России — сначала в Москве и других крупных городах, а затем в регионах.

Здесь наша уверенность имеет основанием двувариантный процесс, причем оба варианта будут прочищать головы от идеологического тумана. Первый вариант уже в целом описан выше. По мере реставрации-становления капитализма, основные категории и методы марксизма возвращают себе силу. Здесь уместна аналогия с античным образом Антея, который от падения на землю становился только сильнее — и нет на него такого Геракла, который сможет его победить. Чем больше капитализма, тем больше марксизма. Чем больше у людей забирают того, что им необходимо для человеческой жизни, тем больше они становятся марксистами (хотя бы стихийными). (Здесь, конечно, не надо упрощать. Будет и отчаяние, и озлобление — «буду успешным хотя бы ценой глотки ближнего». Капитализм рождает и фашизм, и религиозные утопии. Но общий вектор все-таки — борьба за лучшую жизнь, это в природе человека.)

Вариант второй. Допустим, вместо зримого ухудшения, ведущего к прояснению в головах и «марксизации» общества, будет происходить улучшение нашей жизни. Но как? Повседневный социальный опыт уже говорит, а дальше это будет только яснее, что дождаться от класса капиталистов улучшения нашей жизни невозможно. Хозяин вынет из своего кармана и отдаст нам (повышение зарплат, социальные программы и т.д.) только то, что мы заставим его вернуть (потому что все в этом мире создается теми, кто трудится). Чтобы жить лучше, за это надо бороться. (По видимости это напоминает капиталистический закон джунглей, но только по видимости. Потому что здесь идет речь о коллективной, классовой борьбе.) Бывший советский человек до сих пор с недоумением смотрит на забастовки на «благополучном» Западе (и еще далеко не о всех узнает, потому что для СМИ это не приоритетная тема). Мол, «с жиру бесятся, ведь у них и так все есть». Но дело обстоит резко наоборот: то, что у «них» есть, они имеют только потому, что они за это боролись, борются и будут бороться. Это настолько элементарный исторический факт, что он даже не нуждается в доказательствах.

Итак вариант 2: вместо ухудшения — улучшение. Но этого улучшения можно достичь только в борьбе за свои права, а такая борьба и будет школой марксизма. То есть как не крути, а остается верной ленинская мысль: «Коммунизм “вырастает” решительно из всех сторон общественной жизни, ростки его есть решительно повсюду, “зараза” (если употребить излюбленное буржуазией и буржуазной полицией и самое “приятное” для нее сравнение) проникла в организм очень прочно и пропитала собой весь организм целиком» («Детская болезнь “левизны” в коммунизме»). (Причем я здесь говорил только о мировоззренческих основаниях прорастания марксизма через асфальт капитализма, а есть еще и чисто экономические основания данного процесса.) а также:

Теперь снова вернемся к Гуссерлю. Мое увлечение феноменологией приходится на 94–95 гг. Почему же это увлечение не стало чем-то большим? Итак, «узкий специалист» по Гуссерлю, без претензий, в НИИ или вузе, в своей будочке из слоновой кости. Но что такое быть специалистом по феноменологии в Минске или даже в Москве? Что-то аналогичное быть специалистом по снегу в Африке, то есть кем-то, кто оторван тысячами километров и десятками лет от профессионального комьюнити. Хочу подчеркнуть, дело не в «амбициях», дело в профессионализме и в удовлетворении от своей работы. Здесь феноменолог может быть только просветителем, «трегером». Поскольку философской традиции в западном понимании у нас нет, то — грамотный — специалист по западной философии ценится именно за свою редкость здесь. И главная его функция — понять, изучить свой предмет. Но кроме понимания, философия — это продуктивное непонимание и выход за пределы понятого прежде. Так она существовала все две с половиной тысячи лет своей истории. Традиция и есть эта сложная «игра» понимания/непонимания. Есть «феноменолог» и есть «специалист по феноменологии». Это как быть охотником и быть специалистом по изучению охотничьих приемов. Они знают одно и тоже и даже одинаково хорошо. Но один..., а другой... Конечно, в странах с традиционно сильным феноменологическим движением тоже есть «феноменологи» и есть «специалисты». Но оба типа там присутствуют в достаточном количестве, их совокупность и задает «школу». У нас же есть только отдельные специалисты.

Но даже это — не главное. Впрочем, о главном я скажу чуть позже. Если продолжить тему традиции, то надо признать, что мы обладаем только одной интеллектуальной традицией, которая является не исключительно локальной, а — сохраняя локальную специфику — выступает полноправной частью интернациональной сцены. И это марксистская традиция. К тому же мое обращение к марксизму совпало с моментом, когда я стал жителем Москвы и осознал себя субъектом именно и конкретно капиталистического общества. И наоборот: переживая на своей шкуре «прелести» капитализма, я не мог не вспомнить полузабытые, полуизученные на первых курсах истины марксизма. И тут они впервые обрели «плоть и кровь», заработали. Теперь я уже сознательно стал применять марксистские методы и — как мне кажется — успешно. Успешно в том смысле, что они давали мне удовлетворительные ответы, которые я не мог получить ни от какой другой теории. Попутно я перечитывал и начитывал дальше классическую и современную марксистскую литературу. Замечательный момент: я впервые почувствовал твердую почву под ногами и перспективы впереди. Не специалист по подрезке листьев банановых пальм, живущий в Якутске, а субъект теоретической традиции с огромной школой позади, да, пока с немногими сторонниками сегодня и очень впечатляющими перспективами впереди (см. выше). Опять подчеркну: дело ни в «амбициях», дело в профессионализме и в удовлетворении от своей работы.

И самое главное. Марксистская философия (при всей неоднозначности отношений между марксизмом как таковым и философией как таковой) — это единственная философская традиция сегодня, которая не отказалась от стремления к истине — истине, от которой отвернулись все остальные, признав ее «языковой игрой», ушедшими в прошлое «большими нарративами» и т.д. Более того, истина для марксизма это не самодостаточная цель, а часть деятельности по преобразованию мира. Что — опять-таки в узко философском смысле — позволяет марксизму сохранять связь со всем историческим наследием философии. «Марксизм сегодня не следует понимать как всего-навсего замену этих других методов, предназначенных тем самым быть торжественно отправленными на пепелище истории; значимость этих методов коренится в их действительном соответствии тому или иному закону, фрагменту социальной жизни, той или иной подсистеме сложной и разветвленной культурной надстройки (superstructure). В духе аутентичной диалектической традиции марксизм в данном случае понимается как тот “нетрансцендируемый горизонт”, что обобщает эти по видимости противоречащие друг другу и несводимые друг к другу критические операции, придает им их несомненную частную валидность и тем самым одновременно и отменяет, и сохраняет их» [5].

Так что не быть марксистом сегодня в России гораздо сложнее, чем быть феноменологом, герменевтом или философом аналитического направления. Т.е. я кое-как еще могу понять как можно не быть марксистом в Лувенском католическом университете (где находится архив Гуссерля), но я совсем не понимаю, как можно не быть марксистом сегодня в Москве. В каком-то несколько парадоксальном смысле марксизм это вообще единственная философия сегодня — в том смысле, который восходит к ее создателям, грекам — поскольку все остальные традиции уже давно осознают себя или как «игру», или как сугубо частную, специальную, прикладную науку. Т.е. осознают себя «софистами», а не «философами» — поэтому Бадью сегодня совершенно правомерно говорит о Платоне [6] .



Пережили ли современные общества революционный разрыв со своим прошлым?

Наконец я хотел бы остановиться на одном из самых может быть распространенных возражений против применения классического марксизма сегодня. В общем и целом, оно звучит так: «Да, марксизм это вполне валидная и уважаемая теория, но он создавался в XIX веке, в другую эпоху. С тех пор социальная онтология настолько изменилась — в развитых странах, по крайней мере, — что сегодня марксистские схемы, прежде эвристичные, уже не схватывают эту новую социальную реальность».

В рамках данной статьи нет возможности сколько-нибудь подробно опровергать эти возражения. По причине их распространенности и закоренелости, эти упреки в архаизме требуют большого отдельного исследования. Поэтому здесь я предельно бегло намечу только некоторые моменты данной дискуссии.

Итак, наши оппоненты утверждают, что последняя историческая фаза развития современных обществ, еще схватывавшаяся марксистскими методами, завершилась с концом фордизма (массовое производство, крупные промышленные предприятия, преобладание промышленного рабочего класса и т.д.). Ныне же на дворе постфордизм — гибкое мелкосерийное производство, гибкие и непостоянные формы занятости, приоритет сферы услуг перед сферой промышленного производства, сокращение доли рабочего класса и повышение доли «белых воротничков» в структуре занятости населения.

Однако прислушаемся и к мнению другой стороны.

Промышленный рабочий класс всегда и везде составлял меньшинство за единственным исключением — в Великобритании (но и здесь он был в большинстве в течении короткого времени). Большая часть физической работы в новой истории приходилось на долю сельскохозяйственных рабочих. Сегодняшнее снижение численности рабочего класса связано не с «исчезновением», а с изменениями в его составе и структуре, с колебаниями, которые происходили всегда.

Теория постфордизма настаивает на факте сокращении занятости на фабриках и заводах в пользу занятости в сфере услуг, связанных с финансами и досугом. Но, во-первых, в значительной мере это просто некоторые особенности статистических методов. Скажем, программиста, работающего на фабрике можно отнести к сфере производства, а его же коллегу из банка — к сфере услуг. Во-вторых, еще важнее другое обстоятельство. Постофордизм покоится на странном предположении, что сфера производства — это «чистое» производство, а сфера услуг — «чистое» потребление. Но на самом деле значительная часть сферы услуг вовлечена не в потребление ресурсов, произведенных в промышленности, а, напротив, способствует ее развитию. Рост числа занятых в сфере услуг в значительной мере связан с процессом разделения труда и между двумя этими сферами существует теснейшая системная связь. Например, дистрибуция сама по себе не производит товары, но все же она неотделима от их производства, если они не будут продаваться, они не будут производиться. Так что, хотя в 1971 году около половины трудящихся Великобритании было занято в сфере услуг, только 23,1% оказывали услуги непосредственно потребителю [7]. Ну и самое главное: как бы не изменилась структура занятости, сегодня, как и прежде, любое общество делится на две неравные части – тех, кто владеет средствами производства (землей, строениями, оборудованием) и тех, кто всего этого лишен, владеет только своей рабочей силой и продает ее на рынке труда. Поэтому большинство даже в самых развитых обществах сегодня как и сто лет назад – это самый настоящий рабочий класс в самом аутентичном марксистском смысле этого понятия. И совершенно неважно – продает ли он свою рабочую силу как программист в информационной корпорации или как слесарь на огромном заводе. Оба они производят прибавочную стоимость, которая присваивается капиталистом.

Еще один тезис «пост-» теорий: «Маленькие, быстро разворачивающие инновации компании берут верх над крупными конкурентами благодаря большей ориентированности на нужды потребителя. Поэтому от прежнего общества крупных промышленных корпораций мы переходим к новому обществу мелкого бизнеса». Но последние десятилетия демонстрирую как раз постоянную экспансию крупнейших корпораций и увеличение их размеров (укрупнение, слияния и поглощения — перманентный процесс сегодняшнего рынка). Кроме того, то, что крупные корпорации не могут удовлетворить разнообразный спрос или даже создать его — всего-навсего миф. ТНК «полностью готовы к разнообразию массовой продукции» [8]. Кроме того, ТНК обладают той формой гибкости, которая мелким производствам не под силу, а именно ресурсами, что позволяет им покупать небольшие инновативные компании, создавшие новый продукт. И при всем обилии примеров вертикальной дезинтеграции ТНК, они по прежнему предпочитают сохранять и упрочивать свою интеграцию (и вертикальную и горизонтальную), поскольку это обеспечивает так необходимый им корпоративный контроль. Добавим сюда, что массовое производство сегодня, как и сто лет назад доминирует в развитых экономиках; с другой стороны — гибкость этого производства не возникла после второй мировой войны, а была присуща капиталистическому производству с самого начала. Так что тут нет исторического «разрыва», через который не может, будто бы «перепрыгнуть» марксизм.

Еще одна популярная теория: «в обществе сформировался новый класс — “класс менеджеров”, к которому переходит власть в новом обществе. Вкупе с размыванием индивидуального владения собственностью и перехода собственности во владение организаций и групп акционеров, все это в корне трансформирует прежнюю бинарную схему труда/капитал, наемные работники/хозяева и т.д.»

Да, возможно произошло разделение «механизмов воспроизведения капитала» и «механизмов воспроизведения классов», то есть капиталисты могут передавать собственность наследникам, но не всегда могут передать связанные с этой собственностью позиции топ-менеджеров, допустим. Но это разделение (связанное во многом с высокими требованиями к образовательному уровню) не стало непроходимым. Класс собственников по-прежнему формирует «пул, из которого рекрутируются топ-менеджеры» [9]. Хотя топ-менеджеры в «эру информации» формально занимаются такой же «информационной работой», как скажем бухгалтеры, между ними и прочими работниками — пропасть. На вершине оказываются не просто информационные работники, а такие информационные работники, которые обладают привилегированным положением, привилегированным образованием и унаследованным богатством. Скажем, только 7% школьников учатся в частных школах, но их выпускники составляют уже половину студентов Оксфорда и Кембриджа. Так что «информационное постиндустриальное общество» по-прежнему содержит за своими покровами все ту же классовую и экономическую иерархию, как и сто лет назад. Несколько изменились формы, но не изменилась суть.

Поэтому если говорить о форме, то рыночные отношения и классовое неравенство, определяющие для капитализма на всем протяжении его истории, остаются определяющими и для «информационного общества». И «информационный бум» не «отменил» капитализм, а консолидировал капиталистические отношения и распространил их на новые сферы. (Скажем, такой общественный, нерыночный институт, как публичные библиотеки, сегодня активно приватизируется.) «Информационное общество» — это общество, где доступ к информации, как и все остальное, определяется положением в социальной иерархии. «Доступ к информации становится функцией имущественного состояния и дохода. Широкие слои общества и само государство постоянно утраивают этот доступ... В обществе усиливается дифференциация по признаку информационного “иметь” и “не иметь”, превращая тех, кто не имеет, а их в информационную эпоху подавляющее большинство, в существа еще более зависимые» [10].

Так что никакого перепрыгивания в «новую эру» капитализм не совершил. В своих основных, определяющих чертах он остается все тем же самым, каким был и в начале ХХ века — в период революций. Его неизменные черты сегодня, как и тогда: товарное производство, наемный труд, первичность рыночных критериев, частная собственность, корпоративная организация [11]. И точно также его как сопровождала, так и будет сопровождать практика его критики и преодоления.


Так что скажем «Привет!» возвращению Больших Нарративов.

---------------------------------
1. См. об этом: Корш, К. Марксизм и философия. Издательское товарищество «Книга», М.-Л., 1924.

2. Именно ее нам и «преподавали» в университете. Еще одна причина, почему так трудно (но не невозможно!) было быть марксистом в СССР в 80-х.

3. Здесь стоит еще добавить, что данный аспект есть одно из доказательств ошибочности теории «государственного капитализма» в отношении СССР.

4. Чем, как не товарным фетишизмом, может быть объяснена эта «картинка» из массового журнала на русском языке: «Ее огромный дом в Мадриде почти полностью отдан под гардероб. И за каждым платьем она ухаживает только сама, несмотря на то, что могла бы себе позволить целый штат для этих целей. После каждой вечеринки, как бы ни устала, Элоиза всегда лично чистит платье. “Они все новые. Я никогда не надевала их больше двух раз. Но я не могу себе представить их в чужих руках. Никто не должен дотрагиваться до моих платьев! Если бы я могла забрать их с собой навсегда… Ну, вы понимаете”... И хотя ей есть о чем рассказать своим внукам, она, кажется, не собирается им ничего рассказывать. Потому что ее не интересуют внуки. Ее интересуют кутюрные платья». L’OFFICIEL, Россия, №4, апрель, 2004. Это о миллионерше — любительнице «от кутюра».


5. Jameson, F. The Political Unconscious: Narrative as Social Symbolic Act. N.-Y., 1983, p. 10.

6. Чтобы закруглить эту часть, скажу еще, что на определенном этапе та проблема, с которой я начал — проблема разрыва — встала для меня как для марксиста в новой теперь форме, форме отношения между «материальным» и «идеальным» планами в широком смысле. Точнее сформулировать эту проблему можно следующим образом. Скажем, Лукач пишет, что тайна несравненного величия и «фантастического реализма» «Дон Кихота», в том, что Средневековье в период своего разложения давало чрезвычайно богатый и пестрый материал людей и действий. Самостоятельность и индивидуальная активность человека тогда еще могли проявиться сравнительно свободно (а Гегель справедливо видел именно в этом величие Шекспира). «Проза буржуазной жизни была в тот период еще только тенью, падавшей на пестрое разнообразие движущейся жизни, полной изумительных коллизий и приключений» («Роман как буржуазная эпопея»). Богатый материал для этого создавшего целую эпоху романа дало время, когда атомизация социальной жизни и отчуждение еще не стали господствующими общественными факторами — такова мысль Лукача. Итак, перед нами два порядка: порядок великого романа, со всеми его эстетическими, психологическими и идеальными качествами; и порядок совершенно конкретной исторической, социально-политической и, конечно, экономической эпохи. Интуитивно мы сразу можем согласиться с вскрываемой Лукачем взаимосвязью этих двух порядков. Но — как помыслить эту связь не в качестве метафоры, а как конкретное единство двух совершенно разных «онтологий», со всеми опосредующими связями, превращающими эти две онтологии в единый феномен, конкретный и рационально постижимый? Чем «заполнить» этот промежуток, разделяющий два столь разных региона? (Пример с «Дон-Кихотом» лишь один из мириада, собственно, марксизм только и движется через постоянное сополагание и прослеживание взаимосвязей различных регионов, здесь это основной метод.) Ответ на этот принципиальный и головокружительно сложный вопрос вывел бы меня далеко за объем журнальной статьи и за основной предмет этого наброска. Поэтому сейчас только скажу, что у марксизма есть ответ на этот вопрос о разрыве.

7. Gershuny, J. Post-Industrial Society: The Myth of the Service Economy//Futures, 9 (2), 1977, p. 109.

8. Curry, J. The Flexibility Fetish//Capital and Class, 1993, (50) summer, p. 110.

9. Scott, J. Corporate Business and Capitalist Classes. Oxford, 1997, p. 20. 10. Schiller, H. The World Crisis and the New Information Technologies//Columbia Journal of World Business, 1983, 18 (1) spring, p. 88. 11. Прекрасный критический обзор различных теорий постиндустриализма см. в кн.: Уэбстер, Ф. Теории информационного общества. М., 2004.
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 сен 2013, 11:50

Владислав Софронов-Антомони
——————————————
ЛУИ АЛЬТЮССЕР: ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ИЗГНАНИЯ




I

Перед вами книга, в которой полузабытый философ Луи Альтюссер размышляет о полузабытом политике Владимире Ленине. Зачем она сегодня? Какой смысл в чтении ее сегодня?

С другой стороны – а не может ли оказаться так, что этот казалось бы совершенно «архивный» текст важнее и «злободневнее» для нас сегодня, чем самые «актуальные» заводы по производству концептов, носящие имена собственные?

На это самое общее вопрошание можно пока дать самый общий ответ, распадающийся на две части.

А. Наше «непонимание» Альтюссера связано прежде всего с тем, что тексты, создававшиеся «вокруг» 1968 года, в период исторического подъема, читаются сегодня, в период исторического спада – отсюда наш misunderstanding, проявляющийся в недоумении, обращенном к сегодняшним попыткам читать Альтюссера.

Б. Альтюссера от нас «заслонил» постмодернизм/постструктурализм, несколько десятилетий определенного мировоззрения, претендовавшего на отмену не только прошлого, но и самих Истории и Истины. Но постмодернизм, казавшийся эти несколько десятилетий безвременьем, наступившим после модернизма, в действительности является периодом внутри эпохи модернизма. (Дальнейшее изложение прояснит, я надеюсь, эти самые общие предположения.)


Итак, «Ленин и философия». Такое заглавие предполагает два комплекса вопросов. Чисто философский (философия) и социально-политический (Ленин).

Но по крайней мере в нескольких темах этой книги нельзя не узнать наши сегодняшние, совершенно сегодняшние темы. Поэтому оставим пока (только пока) в стороне «чисто философские» и социально-политические аспекты творчества Альтюссера и начнем с нескольких бросающихся в глаза тем, развиваемых французским философом в текстах конца 60-х, но удивительно (к сожалению) злободневных и сегодня.

Первая статья настоящего сборника начинается с обсуждения подхода «отзовистов» (группы в партии большевиков), которые считали, что марксизм в философской своей части «устарел» и должен быть заменен современной, продвинутой теорией эмпириокритицизма:

“Отзовисты” были эмпириокритицистами, однако, будучи в то же время марксистами (поскольку они принадлежали к партии большевиков), утверждали, будто марксизм должен избавиться от догматического мировоззрения, каким является диалектический материализм, и для того, чтобы стать марксизмом ХХ века, должен наконец обзавестись философией, которой ему всегда недоставало, - идеалистической философией, близкой к неокантианству, переработанной учеными и подкрепленной их авторитетом – эмпириокритицизму [1] .


Как это близко многим «левым» интеллектуалам сегодня! Разве не слышим мы сейчас что-нибудь вроде такого: «с Марксом все о’кей; надо только заменить его устаревшую экономическую теорию товарного обмена современной продвинутой теорией символического обмена Бодрийара» (на место Жана Бодрийара можно подставить, конечно, любое другое из модных в тех или иных кругах имен). Но где теперь эмпириокритицисты? Ау!

Кстати, на вопрос «где теперь эмпириокритицисты», мы можем получить у ответ других русских интеллектуалов, только уже не гуманитариев-постструктуралистов, а у естественников. И это второй из самых наглядных моментов актуальности размышлений Альтюссера. Эмпириокритицизм возник в обстановке «кризиса физической картины мира» начала 20 века и концепция «исчезновения материи» рассматривается Альтюссером в той же статье. А теперь надо сказать, что всякий, кто пожелает ознакомится с состоянием умов представителей современной русской науки, не может не заметить, что темы «кризиса физики», поисков «новой философии», «исчезновения материи» - сегодня самые дискутируемые и острые там. Дело доходит до того, что профессор кафедры физики МГУ выпускает в 2002 году труд под названием «Метафизика», где доказывает необходимость «возврата к Маху». Так что нижеследующие слова Альтюссера, произнесенные им 25 февраля 1968 года, обращены к нам, именно нам:

Находятся и ученые, которые считают возможным говорить о кризисе в науке и которые вдруг удивительным образом открывают в себе философов; либо им кажется, будто они переживают нечто вроде религиозного обращения, хотя на самом деле они уже давно и регулярно исполняют “обряды и ритуалы” философии, - либо им кажется, будто они изрекают некие откровения, хотя на самом деле они преподносят избитые истины, перетряхивают старый хлам, являющийся неотъемлемой частью того, что философия вынуждена считать своей историей [2].


Я не буду пересказывать размышления французского философа о «пересмотре марксизма» и «исчезновении материи». Читатели сами смогут с ними ознакомиться и составить себе впечатление. Я только хочу подчеркнуть, что проблемы, которые решали Владимир Ленин в начале 20 века и Луи Альтюссер в 1968 году – это наши сегодняшние проблемы. И то, что этот политик и этот философ «забыты» – это тоже наша проблема.

И еще. Альтюссер начинает статью «Ленин и философия» с констатации высокомерия и своего рода провинциализма французской академической философии его времени, которая до самого последнего времени «пребывала в твердой уверенности, что ей нечего ждать философских откровений от политики» и от изучения даже величайших теоретиков политической философии. Можно в свою очередь констатировать, что высокомерно отвернувшись от философии и политики Маркса и Ленина, современная русская философия вовсе не «вернулась в семью (философских) европейских народов», а, напротив, еще глубже увязла в своем провинциализме. И то недоумение «профессиональных философов» перед темой «Ленин и философия», ее «невозможность» для аудитории профессоров от «чистого мышления», которое отмечает Альтюссер в начале своего выступления, опять-таки делает этот текст чрезвычайно актуальным сегодня для нас.

Подобно тому, как одна из функций правящей идеологии – отрицать само это господство правящих классов, формой этого отрицания в сфере «чистой мысли» является отрицание факта господства политики над философией: «Между Лениным и официальной философией существует непримиримая вражда, поскольку господствующей философии наступили на любимую мозоль, указали на ее подавленный, глубоко скрытый импульс: политику».

Рассматривая не бинарные оппозиции (философия/политика, наука/философия), а три тесно связанных плана реальности (политика-философия-наука), Альтюссер строит внутренне цельную концепцию, которой удается избежать и вульгарного социологизма и слепого пятна в самом центре всевидящего ока «чистой» философии, отрицающей какую-либо связь между собой и политическим измерением человеческого бытия. И, следовательно, продумывание взаимосвязей философии и политики является жизненно важно для самого существования философии, а не чем-то факультативным или тем более «загрязняющим» «чистоту» мысли.

И, наконец, сугубая злободневность Альтюссера (в которой могут узнать себя многие и сегодня) заключается в самом его положении: интеллектуал с, что называется, живым умом работает над самыми актуальными темами (и одновременно «вечными» темами окружающей его действительности – такова диалектика всякой значительной философии) будучи – сознательно и убежденно – членом ригидной, косной партии, называющей себя коммунистической, но давно растерявшей энергию Октября. Альтюссер прекрасно осознавал все, мягко говоря, «недостатки» ФКП, все тупики, которых она не миновала (об этом немало сказано в его воспоминаниях ). Он сделал для себя выбор – он считал, что с недостатками надо бороться изнутри, что членство в массовой, хотя и косной организации предпочтительнее и аполитичного затворничества, и вхождения в действительно радикальную, но немногочисленную левую группу. Надо сказать, что такой его выбор, на мой взгляд, скорее не оправдал себя: ФКП не стала лучше с тех пор и растеряла к сегодняшнему дню свою массовость; многолетний партийный стаж не помешал «забвению» Альтюссера. Размышляя сегодня о выборе французского философа, мы не можем назвать его очевидно верным. Но сама его убежденность в необходимости участия теоретика-марксиста в массовом рабочем движении внушает уважение. К тому же, отрицательный результат – тоже результат и опыт Альтюссера должен быть осмыслен сегодня.

Но, кроме того, существование внутри сталинистской партии привело Альтюссера и к заключениям, повлиявшим на содержание его философских работ. Размышления над внутренними проблемами ФКП и возможностью (или невозможностью) решения их, приводят Альтюссера к выводу:

По объективным причинам, в рамках партии была невозможна никакая другая форма политической деятельности, кроме чисто теоретической. Необходимо было направить теорию, на которой партия основывала свое мировоззрение, против того, как сама партия интерпретировала эту теорию. А поскольку принятая теория не имела уже ничего общего с Марксом, а основывалась на опасном абсурдизме, восходящем к советской – а, вернее, сталинистской – интерпретации диалектического материализма, единственное, что можно было сделать – это вернуться к Марксу. Вернуться к политической мысли, которая оставалась практически неисследована, поскольку была сакрализована, и показать, что сталинистский диалектический материализм, со всеми его теоретическими, философскими, идеологическими и политическими выводами не имеет совершенно ничего общего с марксизмом [4].

(Эта работа и была проделана в прославивших Альтюссера книгах «За Маркса» и «Читать ‘Капитал’[5] ». А то влияние, которое сталинизм имеет до сих пор в России, да и за ее пределами, делает эти книги важными и для нас – вот еще один момент актуальности Альтюссера сегодня.)

Что же было сделано на этом пути возвращения к Марксу (и, следовательно, Ленину, поскольку, как увидит читатель, Альтюссер рассматривает ленинизм как подлинный марксизм, противостоящий сталинизму)? Оговорюсь, правда, что сегодня, когда настоящая небольшая книга является фактически первой публикацией работ Альтюссера на русском, мы можем лишь перечислить основные темы и методологические ходы Альтюссера. Итак.

«Теоретический антигуманизм», коренящийся в его (Альтюссера) антигегельянстве и попытках вывести Маркса из Спинозы. С этим же ходом связан интерес Альтюссера к «позднему Марксу», в мысли которого он видел принципиальный разрыв с традиционными метафизическими поисками «сущности человека» (отсюда же неприятие Альтюссером «раннего», «гуманистического Маркса», как раз и мыслившего еще, вслед за Гегелем и Фейербахом, в терминах «сущности»).

«Процесс без субъекта», позволяющий, по Альтюссеру, мыслить сегодня традиционный марксистский классовый подход (историю не делают субъекты) и сложно связанный с одновременными Альтюссеру попытками структуралистов «растворить» человека в определяющих его «структурах». Отсюда вытекают и выводы Альтюссера о том, что прежний марксистский экономический детерминизм должен быть – нет, не отброшен, но – развит в сторону понимания того, что события обладают множественной причинностью и каждое из этих событий, в свою очередь, является результатом комплексного взаимодействия, происходящего на разных уровнях социального [6].

«Эпистемиологический разрыв» (понятие, взятое у Гастона Башляра, но значительно переработанное) – основа эпистемологии Альтюссера, которую в грубом приближении можно описать как восходящее опять-таки к Спинозе: категории и абстракции, посредством которых мы мыслим действительность, сами по себе не суть тоже самое, что и непосредственная реальность (Альтюссер любил повторять знаменитое выражение Спинозы, что понятие сахара не является сладким на вкус). Эти понятия и категории «работают» через постоянные разрывы – великие научные революции происходят вне прямой связи с естественно-научными открытиями, революции в науке осуществляются посредством «эпистемологического разрыва» с предшественниками. Именно такой разрыв и произошел, по Альтюссеру, между ранним и поздним Марксом.

Теория идеологии и понятие «идеологических аппаратов государства»: Альтюссером впервые было намечено то понимание идеологии (развиваемое позже, в частности, Бурдье), что идеологические образования – мысли, мнения, мировоззрения – со всеми их предпосылками и следствиями, нельзя рассматривать как существующие исключительно в сознании. Идеологические образования поддерживаются, подпитываются и постоянно воспроизводятся посредством социальных институтов и аппаратов: как государственных (армия, юридическая система), так и не относящихся напрямую к государству – семья, школа, масс-медиа, церковь, музей и т.д.



II

Помещенные в сборнике три статьи обращены преимущественно к теме «Гегель и Маркс», «Гегель и Спиноза», «диалектика и марксизм». Тема в некотором смысле традиционная для саморефлексии марксистских теоретиков. Еще Плеханов полагал марксизм разновидностью спинозизма, среди теоретиков II интернационала эта точка зрения была широко распространена, а в советском марксизме 20-х гг. Деборин называл Спинозу «безбородым Марксом». Буквально в самое последнее время это проблемное поле снова актуализировалось за счет усилий Тони Негри, не только в нашумевшей «Империи», но и в других своих текстах четко возводящего свой марксистский теоретический проект именно к Спинозе (еще одно свидетельство того, что «Альтюссер возвращается» [7]). Но ставкой здесь не столько Спиноза, сколько сама диалектика [8]. Именно Альтюссер как никто другой много сделал для ее материалистического прочтения, которое он понимал как «де-гегеленизацию» диалектики. Попробуем разобраться.

По крайней мере по одной причине антипатия к «диалектике» (вернее, к специфическому ее изводу) была укоренена и в личном, жизненном, и в общественно-политическом опыте Альтюссера. Слишком часто приходилось ему видеть, как апелляция к диалектике используется не как метод борьбы, а как апология беспринципности верхушки ФКП:

Я боролся со всем, что представлялось мне несовместимым с материалистическими принципами марксизма, равно как и с остатками идеологии, особенно с апологетической категорией «диалектики» и даже с самой диалектикой, чьи знаменитые «законы» нужны были, по моему мнению, только чтобы объяснять постфактум произошедшее и которые использовались руководством партии для оправдания своих решений [9].

Но здесь необходимо вкратце остановиться на биографии Альтюссера.

Жизнь Альтюссера представляет собой удивительное сочетание философского уединения и бурных событий, редко кому выпадающих.

Он родился в 1918 году в состоятельной буржуазной семье. В 1939 году был зачислен в Высшую нормальную школу, один из самых привилегированных и пользующихся высочайшей репутацией университетов Франции. Однако приступить к учебе не успел, был призван на военную службу и практически сразу попал в плен к немцам, проведя затем всю войну, вплоть до 1945 года, в лагере для военнопленных. В 45 году он вернулся к учебе и уже в 48-м году прошел процедуру agregation по философии (для человека, выдержавшего это испытание в Эколь нормаль, открыты любые перспективы профессиональной карьеры). В 1948 году он вступил во Французскую коммунистическую партию и оставался ее членом всю жизнь. Всю жизнь, до самого выхода на пенсию, Альтюссер был преподавателем и даже «жильцом» Школы - квартира его находилась в стенах Эколь нормаль. Покидал он ее редко и все же покидал - надо сказать, что всю жизнь Альтюссер страдал тяжелой формой депрессии, часто был вынужден лежать в клиниках, а закат его жизни омрачен страшной трагедией. Самый близкий ему человек, его жена Элен, была найдена задушенной. Что это было – убийство, несчастный случай, осознанное решение уйти из жизни, которое она попросила выполнить мужа – так никогда и не выяснилось. После расследования и психиатрической экспертизы обвинения с Альтюссера были сняты за отсутствием состава преступления.

Итак, сравнительно спокойная юность (хотя в воспоминаниях он очень много говорит о сложных отношениях в семье и о своих психологических проблемах, уже тогда мучавших его), завершившаяся трагическим опытом военнопленного. Уединенная жизнь ученого, успешная преподавательская и научная карьера в одном из самых престижных учебных заведений Франции и вместе с тем постоянная борьба с душевной болезнью и страшная смерть жены.

Но чтобы лучше понять отношение Альтюссера к диалектике, вернемся к более широкому контексту. Как уже было видно из вышеприведенной цитаты Альтюссера, прежде всего его возражения диалектике (вернее – «диалектике») были связаны с переживанием положения внутри компартии, а это положение может быть определено как разрыв теории и практики (единство которых как раз является сильнейшей стороной марксизма, хотя это единство ни в коем случае нельзя понимать вульгарно-механистически; но это предмет отдельного большого разговора). Массовая партия, пользующаяся поддержкой трудящихся и оторванное от рядовых членов и запершееся в кабинетах руководство, слепо подчиняющееся директивам Москвы; декларируемая приверженность теории марксизма и ее сакрализация, вытекающая в выхолащивание и забвение этой теории; реальное участие философа в повседневной жизни своей партии и его одиночество там же, поскольку дискуссии о сущности марксизма совсем не приветствовались руководством партии, справедливо видевшим в них угрозу своей диктатуре - и т.д.

Но дело не только в переживаниях и личном опыте Альтюссера, дело в исторической обстановке рабочего движения послевоенной Европы, первое здесь не понять без второго – накопив огромный этический и политический авторитет организацией Сопротивления во время войны, ФКП постепенно растратила его впустую (в более общем горизонте этому соответствует усиление влияния массовых компартий на континенте, по ряду причин не смогших привести рабочее движение к крупным успехам). На эти процессы наложилась и относительная стабилизация капитализма, наступившая после ряда его кризисов.

Альтюссер вступил в партию на приливе послевоенного авторитета ФКП и был свидетелем его угасания. То есть личная судьба философа и его творчество, как в который раз мы можем убедиться, тесно связаны с социально-политическим контекстом его жизни.
Жизнь Альтюссер можно разделить на три этапа: растущие известность и авторитет, публикация книг, принесшая ему заслуженное положение одного из значительнейших теоретиков марксизма, апофеоз 68 года, поражение 68 года, постепенное угасание влияния альтюссерианства, сопровождавшееся снижением его активности и даже отказом его от своих прошлых выводов.

Но это и этапы социально-политической истории послевоенной Франции и всей Европы: послевоенный подъем, усиление массовых компартий, ряд неудачных попыток выступления, спад, сопровождающийся стабилизацией капиталистической системы. Причем не так, что попытки революций провалились из-за стабилизации, а в сложной диалектической вязи исторических событий. Имплицитно содержащиеся в европейских компартиях противоречия, заложенные еще сталинистским диктатом в III Интернационале, несмотря на послевоенный подъем рабочего движения, не позволили нигде в Европе добиться большого успеха. С другой стороны, капиталистическая система, опираясь на свои сохраняющиеся внутренние резервы, и перед лицом существования СССР (представлявшем, несмотря на все свои недостатки, реальное доказательство жизнеспособности общества без частной собственности и рыночного обмена), а так же под давлением борьбы трудящихся вынуждена была «спрятать когти», пойти на уступки, вводить социальные гарантии и т.д. Это время еврокоммунизма (отказа компартий от последних остатков революционной риторики) и постструктурализма, время неопределенной «множественности», когда многим интеллектуалом стало представляться, что капитализм изменился принципиально, что наступило время «народного капитализма», что понятия эксплуатации, империализма, непреодолимых социальных противоречий и классовой борьбы плавно уходит в прошлое и скоро совсем скроются в этом прошлом.

Закономерно, что интерес к альтюссерианству – в его острой и живой форме, прекрасно проявившейся в текстах, помещенных в данную книгу – максимален на подъеме активности социальных процессов в Европе, а затем спадает в ходе «стабилизации». Уже к рубежу 70-80-х философия Альтюссера воспринимается как нечто безнадежно устаревшее, а сам он признается в воспоминаниях, что чувствует себя «под могильным камнем молчания и публичной смерти».

Но только слепой не видит, что суть происходящего сегодня в мире – это возвращение капитализма к своим диким формам, «конец истории противостояния труда и капитала» оказался только этапом глобальной исторической динамики капсистемы. Коллапс Советского Союза, капиталистическая глобализация, стремительный рост социальных противоречий, происходящий в той или иной форме повсеместно демонтаж «социального государства» снова возвращают нас к «классическому» противостоянию труда и капитала. Поэтому закономерно намечается и будет возрастать интерес к теоретикам и практикам эпох исторического подъема (в свою очередь подтверждая положение о связи явлений общественного бытия и общественного сознания). А исторические подъемы в 20 веке – это прежде всего эпоха большевистской революции и Ленин и, затем, послевоенный подъем и – среди прочих – Альтюссер, главными импульсами философской работы которого (как и марксизма его времени в целом) были Октябрь и Освобождение. Поэтому выход нескольких статей из книги Луи Альтюссера «Ленин и философия» – закономерный, но от этого не менее знаменательный факт. А то, что мы теперь лучше видим противоречия и внутренние проблемы философии Альтюссера (и других мыслителей прошлых этапов развития марксизма) только поможет нам в этом возвращении.

Какие формы примет этот новый этап противостояния труда и капитала – каковы будут его объект, субъект, формы организации и методы борьбы – дело сегодняшней актуальной работы и будущих исторических перспектив. Но реактуализация наследия марксистских мыслителей прошлого, тем более такого значительного при всех его противоречиях и заблуждениях как Альтюссер – необходимая (хотя и недостаточная сама по себе) часть этой работы современности.

Возвращаясь к собственно философии Альтюссера, следует резюмировать, что его критика восходящей к Гегелю традиции диалектики находится в прямой и закономерной связи с его политической ситуацией – «диалектический метод» был использован не для того, чтобы осознать разрыв теории и практики ФКП и преодолеть его, а для того что бы апологетически, некритически его оправдывать (с большими или меньшими различиями эта ситуация повторилась в остальных европейских компартиях). Но на эту ситуацию – вплетем в это венок еще один стебель – наложились и личные особенности мышления Альтюссера вкупе со спецификой французской философской культуры в целом в ее противостоянии немецкой философской культуре (это противостояние восходит, возможно, еще к проанализированному сами Марксом в «Критике гегелевской философии права» различию социально-культурных климатов во Франции и Германии).

В той страсти, с которой Альтюссер обрушивается на Гегеля, есть что-то очень «французское». Это устойчивый конфликт галльской остроты и рациональности с «туманной ученостью» немцев. Маркс не только в упомянутой своей работе, но и в других книгах не раз указывал: специфика Франции заключается в том, что там все процессы доведены до своего крайнего выражения, то есть до наглядной и острой формы. В то время как Германия переживает пройденный Францией этапы социального развития в превращенной, философской форме (что является не столько «недостатком», сколько особенностью, позволившей немецкой классической философии продумать как никогда глубоко эти процессы, а эта философская глубина как раз и проявилась, по Марксу, в диалектике Гегеля).

Обратной стороной страсти воспитанника французской философской традиции к четкости является то, что сложное плетение гегелевской мысли, где процесс и есть отчасти (это «отчасти» грубая аббревиатура головокружительно сложной философии Гегеля) субъект и vice versa, так вот, это сложнейшая и выраженная специфически громоздким немецким философским языком мысль Альтюссером отвергается, в конечном счете, как «не отвечающая критерию ясности».

Главным для меня было сделать теоретические тексты Маркса понятными как самим по себе, так и для нас, как их читателей, поскольку нередко они являются темными и противоречивыми и даже неполными в некоторых ключевых моментах… Я пытался сделать мысль Маркса ясной и последовательной для тех, что относится к нему непредвзято и хочет понять его… Да, я допускаю, что создал такую форму марксизма, которая отличается от вульгарных представлений о нем, но поскольку она дает читателю лишенную противоречий, последовательную и понятную интерпретацию марксистской философии, то считаю, что достиг своей цели и моя «реинтерпретация» Маркса дает то, чего требовал он сам – непротиворечивость и ясность [10] -

пишет Альтюссер о своих целях в развитии философии марксизма. И тем более, конечно, эти требования ясности и непротиворечивости [11] он распространял на Гегеля. Отметим напоследок, что это генерализующее французскую философию требование непротиворечивости было впитано Альтюссером чуть ли не с детства. В воспоминаниях он несколько раз с признательностью пишет о своем лицейском преподавателе философии (кстати, католике), научившем его излагать свои мысли последовательно и аргументировано и добавляет, что это было то, чему он всегда старался научить своих студентов в Эколь нормаль.

Таким образом, и внешне-политические, и личные, заложенные в нем образованием «ментальные привычки» давали ему не много шансов стать «гегельянцем» [12]. Но то, что выплескивание вместе с мутной водой непоследовательности и ребенка диалектики чревато тупиком, доказывают хотя бы события 68 года. Концепция «процесса без субъекта», превратившая субъектов в воображаемые следствия идеологических структур, столкнулась в мае 68 с практически-историческим «перечеркиванием» своих предпосылок и выводов – столкнулась с восстанием этих отрицаемых индивидуальных и коллективных субъектов. Такое эмпирическое не-подтверждение теории не могло не привести к тому, что «размывание и разложение альтюссерианского марксизма как течения прогрессировали и завершились к середине 70-х годов» [13]. Печальной инсценировкой этого размывания теории вследствие столкновения ее с историей стала коллизия отношений восставших студентов и самого Альтюссера. Дело в том, что значительная часть студенчества вдохновлялась как раз альтюссеровской интерпретацией марксизма и хотело видеть его в своих рядах – отсутствие его в мае в Париже было воспринято с разочарованием, переходящим в негодование, на стенах Латинского квартала было написано «A quoi sert Althusser? Althusser – a rien» (На что годится Альтюссер? Ни на что). Но Альтюссер провел эти дни, будучи на лечении в одном из санаториев [14]…

И все же надо сказать, что сегодня, во время грандиозной путаницы в умах и смятения в душах, Альтюссер с его требованием ясности, с его призывом к опоре на идеалы рациональности и научности кажется просто глотком чистого воздуха в давно непроветривавшейся комнате. Альтюссер – подлинный наследник великой традиции французского рационализма, от которой так далеко отклонился, например, постструктурализм [15].

В этой связи стоит отметить еще один момент, тесно связанный с альтюссеровской презумпцией ясности и интеллектуальной трезвости. Напоминая, что Альтюссер называет себя «философом в политике и политиком в философии» и что для него философия не есть некая автономная сфера саморазвивающихся смыслов, а представляет собой интервенцию классовой борьбы в область теории, Фрэдрик Джеймисон пишет:

Такое понимание предполагает, что тексты Альтюссера всегда полемичны и ситуативны. Они всегда обращены к конкретному историческому и политическому контексту, с помощь которого он стремится выявить то, что действительно стоит на кону и показать тот или иной теоретический спор как борьбу марксистского материализма с идеализмом любых оттенков. Характерная резкость и даже некоторая задиристость его текстов являются следствием этой принципиальной полемической установки. Он всегда нацелен на вскрытие предрассудков, в которых мы не отдаем себе отчета и неутомимо уточняет и разнообразит свой анализ этих предрассудков… Это значит, что каждая идея, о которой идет речь на этих страницах, выступает как идея, которая всегда кому-то принадлежит, как идеологическая проекция некоторой поддающейся идентификации (политической) позиции, – и что Альтюссер никогда не приступает к корректному с его точки зрения изложению этой идеи, не опровергнув сперва своих идеологических противников и не показав их как подчиняющихся той или иной идеологии[16].

Сам Альтюссер тоже тематизировал свое стремление «прокалывать» область идеологизированных «мнений» и проникать в суть дела, к тому действительному положению дел, выражением которого являются философские категории и теории – причем он был уверен, что эту ясность видения дает ему именно опыт политической жизни.

Хорошо известно, что для того, чтобы найти нефть, необходимо сделать пробное бурение. Острый бур проникает глубоко в почву и возвращается с образцами породы, которые дают точное представление о строении слоев земли и о том, есть ли там нефть… Сейчас я ясно понимаю, что в философии действовал точно также. Фразы, которые я находил в книгах или случайно встречал в разговорах были некими «философскими образцами породы», на основании которых мне было легко определить (используя методы анализа) что лежит в глубине той или иной философии [17].

Строгая установка на вскрытие идеологических противостояний, на умение отличать главное от второстепенного – важный аспект философской страсти Альтюссера. То, что некоторым может показаться чрезмерной резкостью, затирающей нюансы, другие могут воспринять как стремление проникнуть в суть вещей и не стать жертвой застилающих умственный взор идеологических испарений. Сегодня, когда и общественное бытие и общественное сознание находятся в состоянии взвеси и неопределенности, нам стоит поучиться у Альтюссера его умению мыслить последовательно и ясно.


III

Все высказанные выше – это только крайне беглый очерк правомерность которого может доказать только будущий подъем социальной активности тех, кто своим повседневным трудом производит сегодня прибавочную стоимость. Этот очерк сделан в условиях отсутствия не только традиции «альтюссероведения», но и глубокого кризиса философской традиции в целом; к тому же в условиях продолжающегося минимума общественной активности в стране. И марксизм в целом и философия Альтюссера в частности могут доказать обоснованность своих претензий на истину только в связи с исторической динамикой народных масс и классов. Надо отдать должное Альтюссеру, при всем переживании своей личной трагедии и тяжелом переосмыслении своей философской работы, подводя итоги жизни он настаивал именно на таком понимании истории, массовых движений и роли в них интеллектуалов:

Я не согласен с сентенцией Сореля, повторенной потом Грамши, что нам нужен скептицизм ума и оптимизм воли. Я не верю в волюнтаризм в истории. А верю я в интеллектуальную строгость и в превосходство массовых движений над интеллектом. Поскольку мы признаем это превосходство и поскольку интеллект не обладает безусловным приоритетом, он должен следовать по пути, проложенном активностью масс, не позволяя им пасть жертвой прошлых ошибок и помогая им находить подлинно эффективные и демократические формы организации. Если, не смотря ни на что, мы по прежнему питаем надежду повлиять на ход истории, произойдет это в такой перспективе и только в такой [18].


--------------------------------------------------------
Впервые опубликовано в качестве послесловия в книге: Л. Альтюссер. Ленин и философия. М., Ad Marginem, 2005.


[1] Стр. 11 наст. изд.

[2] Стр. 9–10 наст. изд.

[3] L. Althusser. «The Future Lasts Forever». N.Y. The New Press. 1993. Оригинальное французское издание: L’avenir dure longtemps. P., STOCK/IMEC. 1992.

[4] The Future Lasts Forever, p. 196.

[5] Pour Marx. P., 1965; Lire le Capital (avec E. Balibar, R. Establet). V. 1-2. P., 1965.

[6] Все это звучит очень «структуралистски». И, действительно, Альтюссера часто называли марксистом-структуралистом. Сам Альтюссер всегда настойчиво отказывался от такой характеристики. И, как указывает Фрэдрик Джеймисон в своем предисловии к свежему американскому переизданию сборника «Ленин и философия» (L. Althusser. Lenin and philosophy. N.Y. Monthly Reviev Press. 2001) этот отказ был обоснован: прежде всего, его философия не придает языку центрального значения. Далее, Альтюссер «рассматривает ‘структуру’ не как набор бинарных оппозиций, а скорее как совокупность различных уровней, которые хотя и связаны друг с другом, но обладают относительной автономией и собственной логикой» (p. ix). Джеймисон пишет, что «структуралистом» А можно назвать только в одном, специфическом смысле: «нужно четко понимать, что для него существует только одна структура, а именно способ производства как таковой» (ibid.). Поэтому, различая «уровни эффективности» (например, отличая государство от инстанций поддерживающих его, т.е. семьи, образовательной системы и т.д.), Альтюссер постоянно указывает, что способ производства, являясь «конечной детерминирующей инстанцией», объединяет все уровни в их различии и заставляет понимать их в качестве только относительно самостоятельных.

[7] См. номер журнала «Rethinking Marxism», 1998, #3, весь посвященный Альтюссеру. Там же в статье Gregory Elliott. The Necessity of Contingency: Some Notes, дан обзор вышедших посмертно и до сих пор неопубликованных работ Альтюссера.

[8] Отмечу все-таки, что по моему мнению выход марксизма из кризиса (кризис – нормальное явление для развивающейся, живой теории) лежит на столбовой дороге диалектики Гегеля-Маркса-Лукача. Неизбежные для спинозистского марксизма выводы, например, вывод о необходимости опираться не на организованный социальный класс, а на неопределенную «множественность», multitude, что так ярко проявилось в творчестве Негри – это опыт укоренен в закончившейся эпохе относительной стабилизации капитализма. Но здесь на эту развилку (Спиноза vs Гегель) можно только указать, ее анализ – дело будущей большой работы, которую необходимо будет проделать марксистским теоретикам. Все же отмечу, что эта неустранимая связь между отказом от диалектики и вытекающим отсюда отказом от организованной борьбы четко проявляется уже на первых страницах посвященного Альтюссеру номера журнала «Rethinking Marxism», где в редакторском предисловии ясно указано: «Поскольку эссенциализм диалектики ушел в прошлое, единственным фактором, способным гарантировать борьбу против капитализма, является не некая форма коллективной организации, а (по всей видимости) основополагающее, неодолимое человеческое сопротивление эксплуатации» (p. vi).

[9] The Future Lasts Forever, p. 221.

[10] Ibid.

[11] Характерно в этом отношении само строение текстов Альтюссера – всегда жестко структурированных, с развитым делением на главы, параграфы, пункты, подпункты и т.д., часто снабженных схемами.

[12] Хотя надо отметить, что диссертацию Альтюссер защитил как раз по Гегелю, она называлась «О содержании в мысли Гегеля» и писалась под руководством Жана Ипполита. Но ведь никто не будет таким рьяным анти-гегельянцем, как бывший гегельянец.

[13] П. Андерсон. Размышления о западном марксизме. М., 1991, с. 183-184.

[14] То есть последовавший кризис был имманентно заложен в важнейшей части философии Альтюссера, в его отказе от диалектического понимания соотношения процесса и субъекта (то есть опять-таки в вопросе о диалектике). Трудно удержаться, от такой параллели: точно также структурализм, который в начале своего существования всячески приветствовал Маркса, потом, пройдя путь настойчивого вычищения субъекта из истории, на своих поздних стадиях практически подверг Маркса остракизму. А это значит, что пресловутое «невнимание» марксизма к субъективному фактору истории, его будто бы «узколобый экономизм» не имеет ничего общего с аутентичной марксистской традицией, как она проявляется по линии (Гегель)-Маркс-Лукач. «Случай Альтюссера» – доказательство тому «от обратного»: если из марксизма элиминируется субъект, такой вариант марксизма рано или поздно приходит по меньшей мере к «кризису».

[15] Вспомним, например, такую максиму Жиля Делеза из «Капитализма и шизофрении»: «Не сон разума рождает чудовищ, а неусыпно действующая рациональность».

[16] F. Jameson. Op.cit., p. viii.

[17] The Future Lasts Forever, p. 167.

[18] Ibid., p. 226.
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

Re: О неомарксизме

Сообщение Александр Волынский 16 сен 2013, 16:26

Нео-марксисты, нео-нацисты, нео-либералы это все Пост-Модерн. Поразительная убогость выводов при вполне живом и богатом постмодерном дискурсе.
Вот цитаты из "Империи" Хардта и Негри.

мы заявляем, что ценность и справедливость могут существовать и действовать внутри не-измеримого мира. Здесь мы снова видим, какое значение имела революция, осуществленная гуманизмом Ренессанса. Ni Dieu, ni maitre, ni I'homme (ни бога, ни господина. ни человека - лозунг анархистов) — никакая трансцендентная власть или мера не может определять ценности нашего мира. Ценность может определяться только собственным непрерывным обновлением и творчеством человечества.

Виртуальность действия и изменение материальных условий, которые порой присваиваются
этой способностью действовать и обогащают ее, конституируются в онтологических механизмах или аппаратах по ту сторону меры. Этот онтологический аппарат по ту сторону меры — расширяющая свои границы властьсвободы и онтологического созидания, распространяющаяся повсюду Обращаясь к истории философии, можно добавить, с целью прояснить смысл этой расширяющей свои границы силы, что хотя определения способности действовать в терминах единичного и общего восходят
к идеям Спинозы, приведенное нами определение в действительности является ницшеанской концепцией. Распространяющаяся повсюду способность действовать обнаруживает онтологическую основу своего самовозрастания, то есть свою способность не только разрушать ценности, происходящие из трансцендентной области меры, но и создавать новые.
Монаршие прерогативы имперского правительства, его монополия на бомбу, деньги и эфир коммуникаций, являются лишь способностями разрушения и потому — силами отрицания. Своими действиями имперское правительство вмешивается в проект масс по соединению виртуальности и возможности, только разрушая его и замедляя его осуществление. В данном отношении Империя влияет на ход истории, что, однако, не дает основание определять ее как позитивную силу — напротив, ход истории все более подрывает легитимность ее командной системы.
Способность к перемещению есть основное определение виртуальнсоти масс, а сам процесс перемещения — это первый этический акт контримперской онтологии. Биополитическое перемещение фокусирует и утверждает сущностные де-
терминации производства, самовозрастания и свободы. Перемещение —это глобальный исход, то есть номадизм; и это телесный исход, то есть смешение народов.
В Империи политическая борьба за определение машинной виртуальности, то есть за альтернативы перехода от виртуального к реальному, является основной. Эта новая сфера производства и жизни открывает для сил труда поле преобразований, которые в будущем посредством кооперации субъектов можно и должно контролировать с точки зрения этики, политики и производства.
В каком случае, как и когда виртуальность масс, пройдя стадию возможности, становится действительностью. В этом отношении онтология возможного оказывается основной сферой исследования. Эта проблематика ставилась рядом авторов от Лукача до Беньямина, от Адорно до позднего Витгенштейна, от Фуко до Делеза и, по сути, всеми, кто осознавал закат современности. Во всех этих случаях вопрос был поставлен вопреки чудовищным метафизическим преградам! И теперь мы видим, насколько ничтожными оказывались даваемые ответы в сравнении с грандиозностью вопроса. И если существует какое-то решение данной проблемы, оно не может не быть материальным и обладающим взрывной силой.Сегодня одни и те же движения и тенденции служат причиной и возникновения, и распада Империи.
У нас появился новый ориентир (а завтра, возможно, появится и новое самосознание), который заключается в том, что Империя определяется кризисом, что ее упадок уже идет, и он идет постоянно, и что, следовательно, потенциал конфликта реализуется в определенном событии и сингулярности. Что означает на практике то обстоятельство, что кризис имманентен Империи и не отличим от нее? Можно ли в этой ночной тьме строить содержательные теории, обладающие прогностической силой и применять к текущим событиям какие-либо определения?
Классовая борьба и революционные процессы прошлого подорвали политические силы народов и наций. Революционное вступление, писавшееся с XIX по XX столетие, подготовило новую структуру субъектов труда, которой сегодня настало время претвориться в жизнь. Кооперация и коммуникация в различных сферах биополитического производства определяют новую продуктивную сингулярность. Массы — это не произвольное собрание и смешение народов, это — сингулярная власть нового града. Однако сегодня массы пребывают на поверхностях Империи, где нет ни Бога-Отца, ни трансценденции, а есть лишь наш имманентный труд. Телеология масс является теургической; она заключена в возможности направить технологии и производство на удовлетворение их собственных желаний и на увеличение их власти. Массам нет необходимости искать за пределами их собственной истории и производительной силы средства, необходимые для того, чтобы стать политическим субъектом.

Всеобщее право контропировать собственное перемещение — есть, в конечном счете, требование массами глобального гражданства.
Второе программное политическое требование масс: социальная заработная плата и гарантированный доход для всех.
третье политическое требование масс — право на репроприацию. Право на репроприацию — это прежде всего право на обретение заново средств производства.
Массы — это биополитическая самоорганизация.
Безусловно, должен настать момент, когда репроприация и самоорганизация достигнут того порога, за которым должны начаться реальные события. Это происходит в момент утверждения политического — когда генезис завершен, а самовозрастание стоимости, кооперативное объединение субъектов и пролетарское управление производством становятся конститутивной властью. В этот момент республика эпохи современности прекращает свое существование и возникает постсовременное posse. Это —
начало строительства града Земного — сильного и непохожего ни на какой град Божий. Способность к созданию локальностей, темпоральностей, перемещений и новых тел уже утверждает его гегемонию в действиях масс против Империи. Разложению имперской власти уже противостоит производительность тел, кооперация и система производства, выстраиваемая
самими массами. Единственное событие, которого мы все еще ожидаем, —это создание, а точнее восстание, мощной организации. В онтологическом плане уже сформирована и утверждена причинно-следственная цепочка, вся инфраструктура новой организации общества непрестанно создается и обновляется новой производительностью совместного труда, так
что единственное, чего мы ждем — момента, когда политическое развитие posse достигнет зрелости. Мы не знаем, как свершится это событие, у нас нет готового решения. Только массы в своем практическом опыте смогут предложить подобное решение и определить, когда и как возможное станет действительным.

Пролить свет на будущее коммунистической борьбы могла бы одна ста-
ринная легенда — о святом Франциске Ассизском. Вспомним его деяния.
Чтобы победить нищету масс, он принял ее как данность и открыл в ней
онтологическую силу нового общества. Борец-коммунист делает то же
самое: он видит в нынешнем положении масс условие их невероятного бо-
гатства. Франциск, в противоположность зарождающемуся капитализ-
му, отверг любую инструментальную дисциплину, а в противоположность
умерщвлению плоти (в нищете и смиренном согласии со сложившимся по-
рядком) он проповедовал счастливую жизнь со всеми радостями природы и
естества, со зверушками, сестрицей-луной и братом-солнцем, с полевыми
птахами, с несчастными и измученными людьми, объединившимися про-
тив сил власти и разрушения. В период постсовременности мы снова ока-
зываемся в тех же условиях, что и Франциск, противопоставляя убожест-
ву власти радость бытия. Вот та революция, которую не сможет оста-
новить никакая власть, поскольку биовласть и коммунизм, кооперация и
революция объединяются — в любви, простоте и невинности. Это и есть
безудержная радость быть коммунистом.
אור לגויים свет народам
Аватара пользователя
Александр Волынский

 
Сообщений: 9399
Зарегистрирован: 30 мар 2010, 22:06
Откуда: Афула, долина Армагеддона, Израиль

Re: О неомарксизме

Сообщение Неомарксист 15 янв 2015, 02:50

На мой взгляд самое адекватное понимание марксизма у неомарксистов Франкфуртской школы - Фромма, Маркузе, Адорно и др., центральной темой творчества которых была концепция отчуждения и рассмотрение позднего капитализма и социализма как разновидности единого современного индустриального общества с общими для обеих формально антагонистических систем проблемами отчуждения людей от результатов своего труда, других людей и самих себя; товарно-денежного фетишизма; атомизированности; забюрократизированности и заорганизованности, превращающей человека в винтика производственной машины потогонной системы Тейлора. Франкфуртцы совершенно справедливо, на мой взгляд, усматривали корень всех зол в дегуманизирующей технологической рациональности и делали упор на значимость человеческого начала в социальных отношениях и необходимость освобождения человека от всех форм эксплуатации. Правда, они считали, что рабочий класс обуржуазился и делали ставку на маргинальных интеллигентов и аутсайдеров, что по-моему было стратегической их ошибкой. Лишив себя массовой социальной опоры и предав по сути рабочего (в том числе и рабочего №1 Иисуса Христа, рабочего-плотника!), новые левые обрекли сами себя на поражение, поскольку изменить Систему изнутри посредством «Великого Отказа» Маркузе не удалось, а больше ничего в арсенале новых левых и не было, что и обусловило их маргинализацию с последующим уходом с политической арены. Если бы новые левые не отказались от революционной стратегии разрушения старого общества и замены его новым, т.е. совместили свою теорию с практическим опытом старых левых, то возможно катастрофы левого движения удалось бы избежать. Капитализм оказался слишком гибкой и приспосабливающейся Системой, которую, как показал весь мировой опыт, невозможно изменить без отъёма у правящих классов власти и собственности на средства производства. Одной только болтологии о контркультуре и Великом Отказе оказалось явно недостаточно для изменения Системы, нужны были более решительные действия, но их не последовало, и поэтому капиталистической системе, хотя и пришлось пойти на значительные уступки трудящимся, удалось выжить и сохранить власть и собственность буржуазии.
Форум "УРАНОПОЛИС: Содружество Духовных Коммунистов"
http://newleft.forum24.ru/
Аватара пользователя
Неомарксист

 
Сообщений: 1809
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 00:12
Откуда: Питер

Re: О неомарксизме

Сообщение Александр Волынский 15 янв 2015, 17:38

корень всех зол в дегуманизирующей технологической рациональности

Абсолютно верно.
Проблема только в том, что природа человека двойственна. Человек это и живое существо и элемент техносферы.
Трагедия всех политических теорий модерна в том, что пытаясь исправить ситуацию отчуждения они это самое отчуждение только усиливали потому, что не хотели отказываться от техносферы.
Одной из причин Перестройки стал провал Ускорения, которое наметил еще Андропов. В СССР была низкая производительность труда, а гонка вооружений требовала укрепления технической базы. Сама гонка вооружений, как и война вообще, это очень важный элемент человеческой природы. Милитаризм это концентрированный антигуманизм и устранив милитаризм мы сможем говорить о начале процесса демонтажа всей системы Капитала.
Освободить пролетариат от утомительного, грязного, опасного труда не сможет никакая революция. Даже если все будут ходить на работу, то это будет слишком разная работа. Даже два токаря на одном участке могут получать более утомительные и менее утомительные задания. Исключение эксплуатации это важная составляющая гармонического развития общества, но вовсе не такая важная как представляется сторонникам классовой борьбы. Капитал вовсе не связан с буржуазией, капитал это способ регулирования товарно-денежных отношений в обществе с глубоким разделением труда. Причем Капитал система с положительной обратной связью которая настроена на углубление разделения труда и на рост отчуждения вообще.
Только тотальное исключение человека из процесса производства может снять отчуждение. Но добиться этого можно только подняв производительность труда и науки на сегодняшнем этапе развития техносферы т е увеличив эксплуатацию. Марксизм убили его собственные верные выводы о том, что уровень производственных сил и определяет общественные отношения.
Маркс, между прочим, прекрасно понимал, что коммунизм должен начаться с самой развитой страны, той которая сможет завоевать весь мир и покончить с войнами. Но человеческая природа отвергает такой сценарий. Для меня это главное доказательство ошибочности марксизма и правильности традиционализма. Только традиционализм может быть последовательно гуманным и при этом допускать естественные иерархии. А марксисты слишком поглощены РАВЕНСТВОМ.
אור לגויים свет народам
Аватара пользователя
Александр Волынский

 
Сообщений: 9399
Зарегистрирован: 30 мар 2010, 22:06
Откуда: Афула, долина Армагеддона, Израиль

Re: О неомарксизме

Сообщение Неомарксист 15 янв 2015, 22:11

Освободить пролетариат от утомительного, грязного, опасного труда не сможет никакая революция.
Разумеется. Для социалистической революции при капитализме не может быть объективных условий, поскольку он искусственно сдерживает уровень развития ПрС не давая им развиться настолько, чтобы выйти за пределы экономической формации и индустриального способа производства в то время как социализм возможен только как постиндустриальное общество, основанное на общественной собственности на средства производства. Возможны только антибуржуазные революции, результатами которых будут крайне несовершенные общества ДП (диктатуры пролетариата), все оправдание существования которых будет в том, что они станут зонами социально-экономических и культурных антикапиталистических экспериментов (в ходе которых путем отбора будут формироваться новые – постбуржуазные – культура, психология и общественные отношения) и послужат плацдармом для революций в других странах, революций, цепь которых в конце концов покончит с мировым капитализмом.

Социалистическая революция, которая может быть только мировой и которая не будет развиваться по тем же законам, по каким развиваются буржуазные и антибуржуазные революции, – дело отдаленного будущего.

Капитал вовсе не связан с буржуазией, капитал это способ регулирования товарно-денежных отношений в обществе с глубоким разделением труда. Причем Капитал система с положительной обратной связью которая настроена на углубление разделения труда и на рост отчуждения вообще.
Углубление разделения труда и отчуждение порождено развитием ПрС и необходимостью всё более узкой специализации по мере усложнения техники. Товарно-денежные отношения образуют лишь "материю" капитала, однако сам он – качественно новая форма существования этой материи, самовозрастающая стоимость. Уникальность капитала как производственного отношения состоит в том, что он есть самовоспроизводящееся отношение, есть способ произвести самого себя. Именно поэтому капитал является последней формой отчуждения, снятие которого только первый этап длительного пути снятия всех слоёв отчуждения, накопившихся за тысячи лет цивилизации.

Только тотальное исключение человека из процесса производства может снять отчуждение. Но добиться этого можно только подняв производительность труда и науки на сегодняшнем этапе развития техносферы т е увеличив эксплуатацию.
Вы правы абсолютно по поводу необходимости исключения человека из производства при коммунизме. Но причём здесь увеличение эксплуатации? наоборот по мере развития автоматизации и роботизации будут постепенно свёртываться ПО, человеческий труд станет всё более интеллектуальным, сведённым лишь к управлению технологическими процессами, что автоматически означает уменьшение эксплуатации и отчуждения. а в конце концов человек будет полоностью исключён из процесса производства, и исчезнет полностью эксплуатация человека человеком. Эксплуатация природы? но это неизбежный процесс развития цивилизации. и кстати чем современнее технологии, тем они более экологичны. Промышленность бывшего Советского Союза, например, экологически намного более грязная, чем более современные предприятия на Западе. Информационная технология, медицина и высокие технологии в целом, как правило сравнительно безвредны.

Социализм он же коммунизм - это преодоление отчуждения человека от своей собственной сущности посредством уничтожения необходимого труда (см. Немецкую идеологию Маркса) и частной собственности=ПО. Для чего необходим переход к постиндустриальному способу производства, основанному на знании и полностью автоматической экономике без участия человека. В рамках индустриального способа производства такое невозможно в принципе поскольку индустриальный способ производства=капиталистический способ производства. Иерархия и классовое разделение имманентны индустриальному способу производства с разделением труда и недостаточно высоким уровнем общественного сознания. ДП не социализм а переходный период социального госкапитализма, крайне неустойчивый в силу своей капиталистической основы с тенденцией термидора. Гарантией от термидора должны служить а) вызревший в общих чертах новый постиндустриальный способ производства и б) новый революционный класс когнитариат - новая интеллигенция, контролирующая хотя бы частично государство ДП. Высокий уровень развития ПрС и общ. сознания - условие перехода к новым ПО и социализму.

Марксизм убили его собственные верные выводы о том, что уровень производственных сил и определяет общественные отношения.
Марксизм невозможно убить. Что такое марксизм? Не более чем метод. Метод познания в ряде гуманитарных дисциплин. Сам Маркс это хорошо понимал. Я считаю важнейшей задачей, стоящей сегодня перед левыми, задачу выработки современной революционной теории, теории, адекватной сегодняшнему дню, то есть такой, какой для конца XIX века был классический марксизм. Я убежден, что это можно сделать только путем преодоления марксизма на базе марксистской же методологии. Методология, по счастью, позволяет это сделать.

Диалектической ход истории и состоит в том, что последовательно развивая ПрС одновременно уничтожая ПО путём превращения их в автоматическую ПрС мы в конце создаём новую искусственную природу без необходимости участия человека и каких-либо ПО вообще и возвращаемся в природу только это уже другая природа, поскольку в процессе своего развития человек ее пересоздает. Вы правы в том, что если просто развивать ПО и повышать производительность труда, то тогда действительно возникает парадокс создания т.о. капитализма с ещё большим уровнем эксплуатации. поэтому то при социализме необходимо именно УНИЧТОЖАТЬ ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ ВМЕСТЕ С САМИМ НЕОБХОДИМЫМ ТРУДОМ, перекладывая нагрузку на роботов и машины, тем самым освобождая человека и снижая уровень эксплуатации.

Только традиционализм может быть последовательно гуманным и при этом допускать естественные иерархии. А марксисты слишком поглощены РАВЕНСТВОМ.
Основная идея марксизма - это переход из Царства необходимости в Царство СВОБОДЫ. Свободы, при которой не будет необходимого труда, ПО, исчезнет экономизм в конце концов. Задача марксизма это диалектическое преодоление самого себя в итоге. Разумеется сохранится естественное неравенство людей, которое будет являться залогом дальнейшего прогресса, но оно будет вынесено за скобки социального и сохраниться лишь в культурной, научной и иной деятельности людей, вполне совместимой с Традицией. Короче говоря марксизм предлагает методы преодоления экономики, оставляя простор для человеческой деятельности в иных областях.
Форум "УРАНОПОЛИС: Содружество Духовных Коммунистов"
http://newleft.forum24.ru/
Аватара пользователя
Неомарксист

 
Сообщений: 1809
Зарегистрирован: 02 авг 2010, 00:12
Откуда: Питер

Re: О неомарксизме

Сообщение Олег Гуцуляк 16 янв 2015, 00:25

В контексте вопроса о социалистической революции приведу цитату:

Суть капиталистического производства - это производство Прибавочной стоимости НАЕМНЫМ работником, и присвоение этой прибавочной стоимости капиталистом.
А капиталист - это человек, КОНКРЕТНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ПЕРСОНА, который тем или иным способом владеет средствами производства.

В чем суть социалистической революции?
Социалистическая революция, в конечном счете отстраняет капиталиста от средств производства, тем самим, лишает возможности присвоения Прибавочной стоимости.
Тем самим, в результате социалистической революции освобождаются СРЕДСТВА производства и Прибавочная стоимость.
Если можно образно так сказать, то средства производства и Прибавочная стоимость остаются БЕСХОЗНЫМИ!!


Таким образом, вопрос о социализме решается, если решить два вопроса:
-кому и каким образом могут и должны принадлежать освободившиеся (бесхозные) средства производства?
-кто и каким образом может и должен присвоить освободившаяся (бесхозная) Прибавочная стоимость?

Вот на эти два вопроса и отвечает экономический персонализм.
И производительные силы и Прибавочная стоимость должны и могут принадлежать ТЕМ, кто работает на средствах производства и производить Прибавочную стоимость.
Но, в первом томе "Капитала" доказано, что в производстве Прибавочной стоимости участвует ВСЕ общество. И чем более обобществлены средства производства, тем значительнее участие всех членов общества. Даже тех, кто не занять непосредственно на производстве.

Таким образом, средства производства и Прибавочная стоимость должны и могут принадлежать ВСЕМУ обществу.
Но, все общество это КОНКРЕТНЫЕ люди.
ПЕРСОНЫ!!!!
Тем самим, не только средства производства, но и всякое другое имущество может принадлежать всему обществу, если принадлежит ВСЕМ членам общества.


Мы знаем, что, если средства производства принадлежат ЧАСТИ общества, тогда получается классовое общество со всеми вытекающими последствиями.

Если средства производства будут принадлежать конкретным людям, и эти люди получают возможность присвоения результатов своего труда в полном объеме, тогда сами люди изменяться.
Ведь, образ жизни и формирует самих людей.
Мы в этом убеждаемся почти ежедневно.

Люди, владеющие средствами производства и присваивающие результаты своего труда - это СВОБОДНЫЕ люди.
И прежде всего СВОБОДНЫЕ МАТЕРИАЛЬНО!!!
А материальная свобода есть основа всякой другой свободы!!!
Материально зависимый от других людей человек не может быть свободным...

Таким образом, экономический персонализм - это механизм освобождения человека от материальной зависимости...

Сурен Гандилян <gandilyan_s@mail.ru>
All this has happened before. All this will happen again - Всё это было прежде, и повторится вновь.
So Say We All - И Это Наше Слово.
Pro Aris et Focis : За алтари и очаги!
http://falangeoriental.blogspot.com
Аватара пользователя
Олег Гуцуляк

 
Сообщений: 4627
Зарегистрирован: 31 окт 2009, 01:22
Откуда: Ивано-Франковск, Галиция, Украина

След.

Вернуться в СССР: Красная Орда


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1