ОТ АРХЕОМОДЕРНА К АРХЕОКРАТИИ

ОТ АРХЕОМОДЕРНА К АРХЕОКРАТИИ

Сообщение Максим Борозенец 23 окт 2010, 10:35

Максим Борозенец
ОТ АРХЕОМОДЕРНА К АРХЕОКРАТИИ


Изображение

Соотношение таких реалий, как «традиция» и «модерн» давно уже волнует многих правых интеллектуалов. Вначале у них появляется соблазн резко противопоставить одно другому, бескомпромиссно встав на сторону «традиции». Но потом приходит понимание того, что всё гораздо сложнее, чем кажется на первый, и даже второй взгляд


1. Консервативный приговор

Весной 2008 года на площадке «Нового Университета» состоялась заключительная лекция, во многих аспектах знаковая. Как выразился сам ректор и докладчик А.Г. Дугин, «по сути дела, это тотальное метафизическое резюме» 1. Суть лекции заключалась в формулировке и анализе нового понятия, которое выявляло точку «где и Модерн, и Архаика ясны как парадигмы», а также объясняло положение прошлых и текущих дел в России. Новый термин «Археомодерн» тут же вошел в обиход право-ориентированных кругов, и стал неотъемлемой частью понятийного аппарата русского традиционализма, а заодно и визитной карточкой дугинской философии.

Как отметил Дугин, «Археомодерн – это явление, которое, на мой взгляд, должно встать в центре современного философского исторического политологического дискурса. Археомодерн – это главное, что вообще у нас есть.» 2. Понятие «археомодерн» проистекает из дугинской трехчастной схемы парадигм, где в центре стоит «модерн» как основа современной западно-европейской цивилизации («мирового диктатора»), и ей предшествует «премодерн» (архаика, Традиция), а за ней следует «постмодерн». «Археомодерн» не претендует на статус особой парадигмы, но, скорее, выявляет особую ситуацию, где модерн является не естественным преобразованием Традиции (как это случилось в Западной Европе), но заимствованным, искусственно внедренным и даже насильственно насажденным стандартом, органически чуждым той или иной не-европейской традиции, в том числе русской. Таким образом, «Археомодерн» означает «наложение ... двух парадигм – модерна и премодерна – без их концептуального соотнесения, то есть без выстраивания между ними внятного логического переходника, некого модуля». 3

Постмодерн Дугин считает «последним писком модернизации» 4 так как его миссия заключается в том, чтобы довести до логического завершения то, что недоделал модерн, пытаясь рационально обосновать глубоко иррациональные феномены. Для этого постмодерн жонглирует различными архаическими символами перед носом модерна, чтобы уязвить его, высмеять, и тем самым указать на его несовершенство. По мнению Дугина, подлинный постмодерн возможен только в рамках западной цивилизации, то есть там, где восторжествовал модерн. Во всех других случаях различные эклектичные фрагменты, своим гротеском отдаленно напоминающие постмодерн, на самом деле являются лишь дурным развитием археомодерна, которому нет предела.

Описывая природу «археомодерна», Дугин приводит понятия «структуры» и «керигмы», обращаясь при этом к работам протестантского теолога Рудольфа Бультмана, который под термином «керигма» понимал «христианское учение минус мифология». По мнению Бультмана, «в христианстве есть рациональная рассудочная часть (собственно керигма) и огромное напластование иррациональных элементов, которые проникли из дохристианских языческих традиций, мистицизма (иудейского или эллинского) и т.д.» 5. Это «иррациональное напластование» Дугин обосновывает как «коллективное бессознательное», приводя пример Фрейда, как апологета керигмы, и его ученика Юнга как апологета структуры. По его мнению, археомодерн представляет собой сосуществование керигмы и структуры в конфликтном и хаотическом состоянии.

В который раз Дугин провозглашает, что Запад незаконно узурпировал право на диктатуру парадигмального масштаба, и его окончательный приговор однозначен: «Археомодерн является острым метафизическим философским парадигмальным заболеванием, самым серьезным, самым страшным и самым опасным, а эстетически самым отвратительным. При этом заболевание заразное.» 6. Дугин тут же предлагает методы лечения этого заболевания – справиться с археомодерном может только «русский субъект»: «Русский субъект – это совершенно особое эсхатологическое явление. Чтобы приступить к нему, к самой мысли о нем, предварительно необходимо жестко понять, что русского субъекта раньше никогда не было. «Русское» было, субъект был, а русского субъекта не было и нет.» 7. «Русский субъект», согласно Дугину, может родиться только в тигле Консервативной Революции — особом явлении на пике модернизации, где субъект делает волевой выбор в сторону структуры, а не керигмы.

Эта лекция была, прежде всего, вехой в жизни самого Дугина – ею он подводит черту под своим авангардным периодом, закрывает «Новый Университет», очень прозрачно намекая на то, что и это – археомодерн. После этого Дугин вступает в должность профессора на соцфаке в МГУ, где его фундаментальной концепцией становится консерватизм, который позиционируется как «истинно русская политическая теория». Однако, в цели данного исследования не входит анализ соотношения консерватизма с собственно Консервативной Революцией. Идя по стопам Дугина, «сегодня мы осмысляем археомодерн». 8.



2. Модернизация как менгиризация

Прежде, чем мы перейдем к нашему собственному осмыслению археомодерна, нужно понять, из чего он произрастает. Так как основой трехчастной схемы Дугина является модерн, попытаемся прежде всего вникнуть в его суть.

«Что же тогда модерн?» спрашивает Дугин публику, и тут же отвечает, «Модерн – это понятие, которое связано с появлением субъекта. Там, где есть субъект в его классическом картезианском понимании, там есть модерн. А там, где субъекта нет, там и модерна нет. Что мы понимаем под субъектом? Под субъектом мы понимаем классическое определение западноевропейской философии – это волевое рациональное начало. Там, где есть рассудок, и там, где есть воля, там, на перекрестии линии воли с линией рассудка, обретается субъект, кантианский ли, картезианский ли, фихтеанский ли – неважно, главное, что субъект. Вот он-то и есть модерн» 9

Рассмотрим краткую генеалогию субъекта Модерна. Образ «субъекта», безусловно, восходит к архетипическому волевому божественному началу, которое однажды прорвало покров Хаоса, и дало начало текущему Миру, так как из прорехи тут же хлынуло движение и время, материя и пространство. Этот Архе, Первопринцип, под тем или иным именем присутствует практически в любой космогонии какого угодно мифологического нарратива, и известен как воплощенный реально факт еще с праисторических времен. Формально этот миф имеет следующее археологическое воплощение. Когда то или иное племя поселялось на новой территории, оно возводило менгир (от брет. menhir «высокий вертикальный камень»), чтобы символизировать свою субъектность по отношению к окружающему враждебному пространству, и, сконцентрировав вокруг «Оси». тем самым упорядочить его в своем представлении.

Модерн перераспределил онтологические акценты, перевернув традиционную структуру Мироздания вверх тормашками. Мыслители Нового Времени провозгласили альфой и омегой Бытия бесконечную материю, превратив мироздание в абсолютный объект, в котором субъект уже играл производную роль, отводимую отдельному частному «я». Бэкон, Декарт, Локк, Юм и их соратники настойчиво обличали мир как хаос иллюзий и суеверий, в чем, казалось бы, не особо отличались от восточных мудрецов, если бы не один важный момент. Любое новое философское учение утверждалось в этом иллюзорном мире как внятный индивидуальный менгир – фаллоид чистого разума, с позиций которого открывалось принципиально иное видение реальности. Подобно тому, как жрецы организовывали вокруг менгира свой культ, так и шаманы Модерна осуществили философскую (на деле – воистину магическую, теургическую) эвокацию «субъекта», с последующим массовым производством его истуканов. Менгиризация – вот наш синоним модернизации, адекватно выражающий всю ее суть.

Куда бы не лежал путь европейских наций, они везде устанавливали свои менгиры – в прямом, но чаще всего, в переносном смысле, то есть в сфере ценностей и фундаментальных понятий. Новый человеческий, слишком человеческий субъект, был истинным «символом веры» Модерна. Рассудочная рациональность Модерна, подвигающая «нового субъекта» на радикальную попытку осуществить эмпирический перерасчет всего мира – это именно акт веры, на котором выстраивается уникальное целостное мировоззрение – и в этом парадигма Модерна подобна любой другой парадигме, а просветители Модерна — пророкам любого периода истории.

Следует сказать отдельно о рациональности Модерна. Не нужно быть дипломированным религиоведом, чтобы убедиться, что любой культ, доросший до статуса религии, достаточно рационально скомпонован в системе заданных координат. При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что вся Традиция — рациональна, но эта рациональность производна, так как является последствием Архе – недвижимого, и потому в нашем понимании, понимании движимых конечных существ, бесконечного иррационального (сверхрационального) центра.

Напомним, что идеологической основой формировавшегося Модерна был деизм, то есть концепция, постулирующая нескончаемый отдых Творца («Бог создал мир за 6 дней, и почил на седьмой, который длится до сих пор»), откуда вытекает принципиальное отсутствие разумного, властного контроля над концентрическими кругами Бытия, развертывающимися по инерции. Модерн взял эту «вакансию Субъекта» за исходную точку своей парадигмы, полагая, что «инсталляция субъекта» через эмпирический метод, количественный анализ и прочие попытки найти проблески структуры в хаосе является единственно истинным решением. Эту сомнительную рациональность Модерн и поставил в центр своей парадигмы, тем самым, вытеснив сакральную иррациональность на периферию Бытия.

Не стоит наделять Модерн излишней оригинальностью – этим, увы, грешат все реакционеры, и прежде всего, классические традиционалисты. Модерн не придумывал рациональность как таковую – и абстрактное рефлексивное мышление, и конкретные деньги, и аккуратный расчет — особенно в отношении богов и их функций – все это существовало задолго до этой эпохи. Но Модерн осуществил качественное перетрактование рациональности через призму нового субъекта, зацикленного на своем рассудке. Отныне рациональность становится фундаментом, а иррациональность – ее досадным искажением.



3. Императив перманентного преодоления

Таким образом, если парадигма Традиции (в трактовке самого Модерна) представляла из себя иррациональный Центр (Архе), центробежно расходящийся концентрическими рациональными кругами, то парадигма Модерна является ее четко диаметральной противоположностью. В Центре помещается индивид, то есть рациональный субъект, который вызывает из Хаоса периферийные круги, притягивает их к себе, нанизывает на себя и интегрирует в свою «керигму».

Однако, этот диаметральный переворот ценностей не был «аномалией», как ее понимают классические традиционалисты школы Р. Генона. Чтобы это стало очевидным, нужно попытаться охватить всю историю и даже праисторию Европы, и рассмотреть в ней определенную закономерность, которая повторяется снова и снова. Эта закономерность заключается в героическом противостоянии господствующему положению вещей и преодолении их в новую парадигму через самопожертвование. То есть – в постоянном перерождении субъекта 10, в перманентном «обновлении». Остается только догадываться, в какую глубину времен уходит этот архетип, но, по крайней мере, очевидно, что Европа утвердила его как свою неотъемлемую модель с приходом арийцев (индоевропейцев), которые в конце Бронзового века хлынули из сердца Азии на Запад. Хлынули с тем, чтобы раз и навсегда застолбить там свой менгир, фаллический символ разрыва материнского гомеостаза (палеоевропейского культа Великой Матери).

Таким образом, менгиризация является характерной особенностью Европы и представляется своего рода метафизической акупунктурой, осуществляемой через непреходящую «инсталляцию субъекта», то есть нанесение очередной реперной точки на канву Мироздания. Эта точка выступает одновременно целью, идеалом, но также и точкой отрицания, жупелом, который должно преодолеть. Здесь наиболее подходит образ скалолаза, который вбивает над собой скобу и прилагает все усилия для того, чтобы достичь ее и прочно встать на ней ногами, но только для того, чтобы оттолкнуться от нее, отвергнуть, отторгнуть, и продолжить свой путь дальше. Так, арийская модель, принимая за свой идеал трехчастную структуру, осуществляется в дуалистической системе координат, где обязателен образ Врага, то есть конструкт радикального преодоления. Этот извечный конфликт идеальной Триады и актуальной Диады вообще является ядром индоевропейской драмы и причиной «вечной войны ради вечного мира».

Модерн органично вписывается в вышеописанную модель. Отказ Европы от авторитета Церкви в развитии цивилизации был радикальным революционным актом, онтологически подобным утверждению христианства на языческом континенте за полторы тысячи лет до этого. Точно так же в эту картину входит и Консервативная Революция. Если поначалу Европа героически жертвовала собой, чтобы свергнуть Традицию, то теперь, достигнув этой «скобы», она вновь рвется на баррикады, чтобы вернуть Традицию. «Императив перманентного преодоления» — вот как можно охарактеризовать модель, доставшуюся Европе в наследие от арийцев, которая теперь составляет ее экзистенцию, и даже, более корректно – персистенцию 11.

«И вечный бой, покой нам только снится». Ницше называл это «вечным возвращением» — вырвавшись мятежной стрелой по ту сторону европейской мысли, он обнаружил традиционную мудрость цикличности Бытия.



4. Игра в конструктор

Теперь рассмотрим подробнее понятия «структуры» и «керигмы», предложенные Дугиным в рамках арехомодерна. Дугин понимает субъект как полигон иррациональной, иррефлексивной, надличностной структуры и рациональной, рассудочной, индивидуальной керигмы. Таким образом, если структура – это некий план огромного сказочного замка с лабиринтом ходов, тайными подземельями и высокими башнями, то керигма – это прочерченный красной линией план эвакуации из этого замка в случае вполне реального пожара.

Развивая идею Дугина, мы хотим предложить понятие «конструкт», который, по нашему мнению, является третьим недостающим звеном между структурой и керигмой. Если представить реальность как лес, а структуру как огромную грибницу, всепроникающую своими невидимыми нитями, то конструкты – это грибы. Лакомая добыча грибника, они таинственны и притягательны, им традиционно приписываются разнообразные мистические качества, в то время как на самом деле они просто плоды грибницы, отростки на ее бесконечных щупальцах, которыми она проникает из-под земли (небытия) в бытие леса. Гриб является манифестацией, воплощением грибницы, которая, в общем-то, совсем неинтересна грибнику.

Но в огромном разнообразии царства грибов только некоторые обладают ценностью в понимании грибника. Одни грибы, такие как опята и лисички – нужные. Другие хотят быть нужными, но не годятся, так как это ложные опята и ложные лисички. Третьи – откровенно ядовиты, но все-таки бывают нужны для нетипичных целей – шаманский экстаз или отравление соседа. Да и не каждый съедобный гриб еще возьмешь! Они могут быть старые и переросшие, они могут быть изглоданы червями и слизнями, на них мог просто-напросто случайно наступить какой-нибудь другой грибник. Чаще всего опытный грибник знает, куда и когда ему идти, ибо он там найдет то, что ему нужно. Этот определенный путь по лесу, с опытным грибником и красивыми сочными съедобными грибами как результат похода – и есть лучший пример керигмы в данном контексте. Таким образом, только сорванные грибником грибы попадают в лукошко керигмы. Другие же так и остаются гнить под дождем невостребованными конструктами...

Психолог Дж. Келли в свое время предложил термин «конструкт» для обозначения когнитивных шаблонов, то есть оценочной системы, которая используется индивидом для классификации различных объектов его жизненного пространства. Келли поясняет: «Человек сам создает конструкты, а затем пытается подогнать их под те реалии, из которых состоит этот мир» 12. Конструкт позволяет индивиду не только объяснять чужое поведение, но и проектировать собственное поведение, так как задает фактическую программу такого поведения. Келли также различает личностные конструкты, еще не вошедшие в привычку («периферические конструкты»), и потому легко поддающиеся изменению. Личностно значимые и давно ставшие привычными («центральные конструкты») — изменению поддаются намного сложнее.

Иными словами, конструкты — это те самые менгиры, реперные точки, между которыми прочерчивается жизненный путь субъекта, и которые субъект использует для прогнозирования повторяющихся событий. Представим, что мы все так же далеки от нирваны, что означает буквально «вырубка леса». Что грибница таится где-то внутри нас, и прорастает в наше сознание грибами, да не простыми, а похожими на кирпичики Лего. Вся наша жизнь – игра в «Конструктор». Если одним удается стать Великими Конструкторами, то другие предпочитают играть в священный «Тетрис», не щадя себя и предавая друг друга за рейтинг. Чаще всего нам становится скучно играть в одиночку, и тогда рейтинг кажется каким-то бессмысленным конструктом, и стихийно смещается на периферию нашего внимания. И тогда мы находим тех, с кем наши кирпичики соединяются, и создаем из них целые конструкции — Леголэнды культур и цивилизаций.



5. Расцвет грибницы

Метафора грибницы здесь выбрана не случайно и отсылает нас напрямую к понятию «ризома». Ризома (фр. rhizome «корневище») - один из ключевых терминов философии постструктурализма и постмодернизма, введенное Ж. Делёзом и Ф. Гваттари в одноименной книге 1976 года. Наглядным образом для ризомы выступает запутанная корневая система растения, в которой нельзя выделить ни начала, ни конца, ни центра, ни центрирующего принципа («генетической оси»), ни единого кода. Делёз и Гваттари называют следующие основные свойства ризомы: (1) связь, (2) гетерогенность, (3) множественность, (4) незначащий разрыв, (5) картография, (6) декалькомания. По мнению авторов, ризома способна порождать несистемные и неожиданные различия, которые невозможно противопоставить по наличию или отсутствию некоего признака. Ризома включает в себя линии членения, «сравнительные скорости» движения по которым составляют её организацию. Связи линий ризомы образуют так называемое «плато» — временную зону устойчивости в её постоянно пульсирующей конфигурации. Авторы принципиально противопоставляют эти зоны бинарным векторам развития, типичным для «древовидных структур». При этом открывается проблематика взаимодействия линейных («древовидных») и нелинейных («ризоморфных») сред.

Определение «ризомы» знаменательно для эпохи Постмодерна, которая предлагает альтернативное представление реальности. Вместо космоса, упорядоченного Великим Архитектором, каким его видели деисты и масоны Модерна, Постмодерн постулирует «хаосмос» - еще один термин Делёза, означающий состояние нескованных возможностей, изначальную абсолютную потенциальность. Эта потенциальность Постмодерна выступает как виртуальная реальность, интернет и прочие всевозможные формы современной технологии, провоцирующие возникновение организации сетевого, ризоматического типа. Как и в случае с менгиром Модерна, Хаосмос также имеет архетипический аналог в древнейших традициях. Это образ лабиринта, неотъемлемой части обряда инициации. Лабиринт символизирует изначальный хаос, который неофит может преодолеть только волевым решением, предельной концентрацией Духа, то есть через возведение своего внутреннего менгира.

В Традиции есть два центральных образа, отражающего два различных аспекта онтологии. Это образ Мировой Горы и Мирового Древа, которые опять-таки перекликаются с образами менгира и лабиринта. Древо - это символ гомеостаза, симметрии, цикличности, сферы, так как в традиционном представлении крона Древа – это корни, врастающие в Небо (ср. русские слова «корни» и «крона»). Тогда как Гора – это символ направляющего снизу вверх вектора, этакая стартовая площадка для запуска ракеты вольного духа. Как нам кажется, именно в образе Мировой Горы воплощена арийская идея иерархии, консолидации и централизации для радикального преодоления текущей парадигмы. Именно к идеалу Мировой Горы стремился менгир инсталлированного субъекта Модерна, нанизывающий на себя концентрические круги, тем самым набухая, раздаваясь, вырастая в гору. Эта идея была положена, кроме всего прочего, и в основу государственности Модерна (ср. «Левиафан» Т. Гоббса), которая достигла своего апогея в ХХ веке в социалистических идеологиях (интегрализм, фашизм, коммунизм), предполагавших абсолютизацию Государства, тотальную мобилизацию населения в общий упорядоченный муравейник для подготовки решительного прорыва по ту сторону.



6. Сонное русское плато

Адепты культа Горы всегда были бесцеремонны в отношении корней, то есть культурно-исторического наследия. Их действия всегда были радикальными (лат. radix «корень»), то есть затрагивающие самые корни. Так и на бескрайнем русском поле деятели коммунистической революции осуществляли последовательный «ризоцид», в чем являлись отчасти естественными преемниками российской традиции подавления корней чужеродной властью. Пример России более чем архетипичен, так как она представляется нам именно полем с мощной корневой структурой, тем самым «плато», о котором писали Делёз и Гваттари. И ее корни живы до сих пор, какие бы сапоги ее не топтали, какие бы мегалиты новой власти на ней не устанавливались. Кроме того, тектоническая плита, на которой расположена великая Русская равнина, вот уже несколько миллионов лет является самой стабильной на нашей планете – и это так же неслучайно.

Дугин называет археомодерн «острым парадигмальным заболеванием», и особенно в отношении России. Тут он практически повторяет Шпенглера, назвавшего Россию «псевдоморфозой» за ее беспорядочное заимствование чужих форм. Пускай так, но это та лихорадка, которая являет собой процесс борьбы с инородным телом, вторгшимся в биоценоз архаичной грибницы. Кажущийся археомодернистический «бред» - это на самом деле мимикрия, уловка, чтобы выжить в действительном исступленном бреду Модерна. Дугин говорит: «Чему можно было бы уподобить на психологическом уровне смену парадигмы традиции парадигмой модерна? Пробуждению. Парадигма Традиции действует, пока мы спим, там вовсю орудуют архетипы, активно действует бессознательное. Когда мы просыпаемся, начинается парадигма модерна. Представьте себе теперь лунатика: он уснул, но продолжает ходить, лазить по крышам, передвигать приборы на кухонном столе... Или, наоборот, человек, вроде, проснулся, но половина его сознания видит сны. Это и есть археомодерн.» 13 Нет, этот лунатик и есть самый, что ни на есть, модернист, свято верующий в то, что он достиг пробуждения при помощи своих рассудочных конструктов, сконцентрированных в керигму. Но все сильнее слышен хор философов-постмодернистов, в унисон заявляющих о самообмане Модерна, о рассудочном мейк-апе откровенно архаичных черт. Провозглашенный М. Вебером тезис о «расколдовывании мира» на самом деле оказался просто разочарованием в старых конструктах, с неизбежно последовавшим изобретением новых. Так на место ампутированной Традиции был в конце концов приторочен протез виртуальной реальности.

Таким образом, если Традиция в обычном представлении модернистов – это «сон разума», а Модерн – это нагнетание кошмара, умышленная игра сновидениями во имя торжественного пробуждения, то Постмодерн – это обреченное осознание того, что Сон продолжается. Традиция – это и есть тот самый Сон, который снится Богу. Русский сон не прекращался никогда, и вряд ли прекратится, так как является естественным режимом существования всех форм на Русском плато. Растянулся вдоль континента мирно спящий Медведь, подперев спиной полярные снега, притулился носом (С-Петербургом) к самым границам Европы, вдыхает ее уточенные запахи, и время от времени чихает во сне. Прилетают к Медведю птицы-керигматицы да воркуют ему на ухо – то византийское православие, то татаро-монгольское иго, то петровскую реформацию, и прочие масонские тайны, коммунистические сказки, либеральные тревоги. А Медведь только кивает во сне, интегрируя эти сюжеты в свой бескрайний сон.

Археомодерн – это воплощение Русского сна. Когда западные специалисты приезжают в Россию, намереваясь в очередной раз «вылечить» ее, русские от мала до велика выходят им навстречу и полусонно кивают – «конечно, конечно, вы ведь такие умные, вы все знаете, все умеете, а мы дураки, у нас все из рук валится, дебет с кредитом не сходится, помогите нам, покажите нам, а мы посмотрим». И продолжают смотреть свой сон с новыми действующими лицами. Это, кроме всего прочего, и русская тактика ведения войны. Врагу не противостоят, даже встречают хлебом-солью, даже сажают на престол, и только он себя почувствует как дома – как тут же становится частью русского сна, и махает рукой на свои вражеские планы. Ну, а если перечить начнет, пропагандировать да приказывать и вообще шуметь, будить народ от священного сна, то узнает как «встает страна огромная», которая «долго запрягает, да быстро едет». В России все основные войны разрешались народным ополчением. Так бороться за родное поле может только народ с земным, крестьянским менталитетом. Тот, кто зачаровывается блеском начищенных сапог, никогда не поймет праведного гнева крестьянина, который "убил кочевника, топтавшего посевы". Россия не умеет нападать, а только обороняться, так как привыкла орудовать бороной на своем поле. Пока у русского народа есть связь с землей, он будет, как Антей, питаться ее силой, и переживет какое угодно правительство, какую угодно моду на идеологию, философию, религию.



7. От Мировой Горы к Мировому Древу

Бытует расхожее мнение, что Модерн был якобы серьезной оппозицией Традиции, а потом его решительность сошла на нет, и возник Постмодерн – бесконечная пародия. На самом деле, игровой момент является неотъемлемым ключом к субъекту Модерна. Игра началась уже с уничтожения сакральной фигуры шутов (на Руси – скоморохов) и последующим усугублением террора инквизиции, прикрывавшей Божьим Законом свое слишком человеческое убожество. Модерн принял эту стилистику и начал свою парадигмальную игру в покер, пряча за научно обоснованной каменной физиономией подавленный древний смех. Субъект Модерна – это игрок, авантюрист, гений, вся трагедия которого заключается в том, что он, как рядовой наркоман, полагает, что в любой момент может выйти из придуманной им самим игры. Постмодерн – лишь печальное заключение, что Модерн «заигрался», и все симулякры и пародирования – это не симпотмы, а глубокий синдром.

Дугин справедливо делает акцент на необходимости различения западного Постмодерна и русского Археомодерна, но неверно оценивает его природу и миссию. Археомодерн – это недобитый опричниками Грозного Ивана скоморох, недопылавший в никонианских кострах старообрядец, уцелевший от советской коллективизации крестьянин. Это аварийная программа священной Русской Традиции, избравшая роль юродивого для выявления юродивой же сущности всех серьезных человеческих начинаний, увенчивающихся цивилизацией и прочим «торжеством разума». Если Постмодерн для Запада – это перерассчет ходов на великой шахматной доске, и раскаянье за преступные ходы, то Археомодерн – это наш шанс свергнуть навязанную нам игру, сбросить чужие маски и обнажить свою столь долго подавляемую, но неистребимую структуру.

Возведение мировых гор Абсолютного Государства было последним ударом, которым Модерн пригвоздил ХХ век к колесу истории. Развитие сетевых структур открывает данный век как парадигму «Мирового Древа» и тем самым делает намеченную Делёзом и Гваттари проблематику взаимодействия линейных («древовидных») и нелинейных («ризоморфных») сред как нельзя более акутальной.

Ризома – только первая фаза этой раскрывающейся парадигмы, результатом развития которой должно быть неизбежное появление Ствола – нового коллективного субъекта, который придет на смену менгирам-симулякрам. Переплетение корней, образующих растущий и развивающийся Ствол, – вот альтернатива окаменению, то есть подавлению и ограничению. «Фаза Ствола» представит собой перезагрузку линейной среды, но только в качестве переходного этапа, открывающего третью и окончательную «фазу Кроны», как идеального отражения корней. Развивая идею Делёза-Гваттари, фазу Ствола можно назвать «Дриома» (от греч. drys - дерево, дуб). В слове «Дриома» отчетливо слышится русское слово "дрёма", и не случайно. «Дриома» по сути является «сном Ризомы», соединяющим ее дольнее плато с горней сферой Архе (Археома).

Таким образом, мы имеем троичную модель:
1. Ризома (rhizome) как плато-лабиринт, расположенный внизу; корни Мирового Древа, Нижний Мир
2. Дриома (dryome) как Традиция, пуповина, соединяющая нижнее с верхним; ствол Мирового Древа, Средний Мир
3. Археома (archeome) как Абсолют, сверхструктурированная сфера вверху; крона Мирового Древа, Верхний Мир

Следовательно, занимая центральную часть, Ствол является средством соотнесения корней с кроной, и поэтому его субъектность условна и не является абсолютной, как ее понимает Модерн. Центр образуется в точке соприкосновения структуры с собственным отражением, то есть в попытке структуры познать саму себя. Наш субъект не противостоит Единому, но отождествляется с ним, так как своими собственными действиями осуществляет пульсирование Единого, с которым нераздельно взаимосвязан. Субъект – это лишь побег от структуры Древа, ответвление, которому дается иллюзия отдаления и отделения. Так и рука "противостоит" телу, которое допускает такое противостояние, только чтобы почесать себя.



8. Крона Археократии

Игра в конструкты порождает «конструкты социальные». Это продукты конкретной культуры или общества, существующие исключительно в силу веры в конструкт и согласия следовать принятым правилам. К очевидным социальным конструктам относятся игра, язык, деньги, статусы, корпорации и другие институциональные формы. В социологии и философии уже существует целая концепция «социального конструктивизма», адепты которого стремятся анализировать естественные на первый взгляд феномены как социальные конструкты и, более того, трактовать всю реальную жизнь как нагромождение конструктов.

Человек соучаствует в Творении, пытаясь познать Творца, который сам познает Себя через Творение. Это соучастие (со-познание) осуществляется человеком через перманентное соответствие сакральной Структуре путем изобретения новых и новых конструктов. Эти конструкты (формы культуры) являются только условными приемами, орудиями соблюдения соответствия. Но если условность перерастает в данность, и Периферия становится Центром, а средство – целью, тогда меняются акценты со-познания, и искажаются принципы соучастия в Творении, то есть правила игры в жизнь. И тогда социальные конструкты превращаются в идолоподобные Конструкции, паразитирующие системы, которые искуссно имитируют Структуру, заставляя человека работать на себя. Так и любой менгир, грезящий о статусе Мировой Горы, рано или поздно превращается в голема, питающегося дымом и кровью жертвоприношений.

Ницше трактовал этот образ рукотворного Дьявола относительно «сверхчеловека», которого он растил как гомункула на страницах своей трагической философии. По мнению Ницше, единственным достойным врагом сверхчеловека могут быть лишь его собственные принципы. Утверждая новые ценности, сверхчеловек порождает культуру, которая в конце концов превращается в Дракона или Духа тяжести. Чтобы освободить свою волю, сверхчеловек должен восстать против собственного создания, но и этот подвиг обернется новым Драконом. И так будет до бесконечности, ибо в этом проявляется вечное возвращение, как непреходящий мифический образ...

...В центре мира растет Древо, вечно живое, с постоянно сменяющейся листвой и узором коры. Могучие ветви растут от его ствола, как колонны, преданно служащие несению величественной кроны. Но бывает, что ветвь растет дальше, все больше удаляясь от ствола, как будто пытаясь нащупать что-то во мраке. Такая ветвь забывается в своих побегах, теряет живую связь с Древом и сохнет, ломается, падает вниз. Она обрушивается в Нижний Мир, где властвуют дарвинистские законы выживания, и там этот отделенный от светила луч превращается в змею. Единственный путь спасения змей, копошащихся в хаосе – это воссоединение с Древом через уподобление себя корням. Но корни охраняет Великий Дракон, павший туда еще на заре времен. Он не подпускает прочих змей к корням, а лишь заманивает их в свою пасть при помощи иллюзий. Он обречен лежать там внизу, так как скован вечным голодом, и змеи - его единственная пища...

Мы считаем, что структура, естественно сложившаяся в условиях глобализации – это ризома, живая сеть древних корней под обломками империй Модерна. Истинной же Ризомой должна стать глобальная сеть археократических общин, чья взаимосвязь позволит вновь утвердиться Традиции, то есть стволу Мирового Древа. Мы представляем Древо как сакральный принцип Археократии, неизменный в своих вечных изменениях. Змеи – это люди и общества, которые зачастую идут произвольным путем, пытаясь найти себя в противостоянии истинному Центру, но в результате лишь попадают в порочный круг Периферии. Так, пытаясь освободиться от «предрассудков и иллюзий Традиции», человек породил множество вспомогательных конструктов, в которых в последствии и запутался, как когда-то в идолах. Сфера Капитала была разработана магами Модерна как игра, участие в которой отвлечет от ужаса Бытия. Но игра подменила собой жизнь, обязав забываться от ужаса в азарте бесконечного накопления.

Мы по-прежнему живем в рамках цивилизации, где правит культ частной инсталляции субъекта. Ныне отведенная ему для этого зона – экран масс-медии, виварий для симулякров, играющих в субъектов. Они копошатся змеями, питаясь нашим вниманием, и исчезают в брюхе Капитала, увлекая нас за собой. Путь из этого инфернального паноптикума возможен только через обретение связи с живыми корнями, которые как нить Ариадны, выведут нас из порочного круга обитания обратно к Древу. Корни помнят, корни хранят и терпеливо ждут.

Чем громаднее и ужаснее Дракон, тем громче и пронзительнее звучит в наших сердцах императив перманентного преодоления, и он будет продолжать нарастать, пока изначальный миф о поединке героя с чудищем не воплотится вновь. И однажды, когда из этого подвига будет создан новый культ, археократ-сверхчеловек должен будет снова восстать против идолов, подменивших собою вечный идеал. И круг повторится.



[1] А. Дугин «Археомодерн: в поисках точки, где и модерн, и архаика ясны как парадигмы» — 2008, http://arcto.ru

[2] Там же

[3] Там же

[4] Там же

[5] Там же

[6] Там же

[7] Там же

[8] Там же

[9] Там же

[10] Тут очевидна связь с древнейшей мифологемой умирающего и воскресающего бога.

[11] Персистенция — (лат. persisto — постоянно пребывать, оставаться) — способность глаза, (эффект) запоминать последовательные события. Этот эффект основан на инерции человеческого глаза. Так, например, когда ради забавы крутят горящий факел, глаз видит огненный круг, вместо нескольких положений одного и того же горящего факела. Таким образом, персистенция — это способность глаза соединять быстро сменяющиеся изображение в одно — неподвижное. Именно на этом принципе устроен кинематограф, поскольку любое изображение (в кино или на экране монитора) представляет собой множество быстро сменяющихся изображений. Длительность эффекта персистенции зависит от интенсивности света отражаемого или излучаемого предметом, а также цвета.

[12] Дж.Келли «Теория личности: психология личных конструктов» — СПб.: Речь, 2000.

[13] А. Дугин «Археомодерн: в поисках точки, где и модерн, и архаика ясны как парадигмы» - 2008, http://arcto.ru

http://pravaya.ru/look/20136
Ex Borea Lux! - Из Севера Свет!
Аватара пользователя
Максим Борозенец
Администратор
 
Сообщений: 3429
Зарегистрирован: 30 окт 2009, 23:45
Откуда: Дания, Копенгаген

Вернуться в Кафедра Интертрадиционализма и Археократии


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1